Захожу в класс, зацепившись полой пиджака за дверной косяк и чудом поймав очки. Прохожу к доске, стираю надпись «Птицерон — козел» и оглядываю присутствующих. В группе — новенький, и я невольно задерживаю на нем взгляд. Да, нечего сказать, красавец парень, смуглое волевое лицо, брови вразлет. Смоляные, зачесанные назад волосы открывают высокий лоб. Крепкий к тому же, мышцы перекатываются под рукавами спортивной рубашки.
— Представьтесь, — говорю, — вьюноша.
— Ринат Алаутдинов, — встает он, — переведен из башкирского универа, извините, университета в связи…
— Хорошо, Ринат, — прерываю я его, — останьтесь после занятий, пожалуйста, мы побеседуем. Надеюсь, у вас есть время.
— Да, конечно, — говорит он, — с удовольствием.
После звонка мы остаемся в опустевший аудитории вдвоем. Ринат ко всему оказывается спортсменом, мастером спорта по дзюдо и разрядником по теннису. Мне все больше нравится этот парень, хотя я подозреваю, что в античной истории тот же Мучача даст ему сотню очков форы. Я завожу разговор про древних историков. Он подхватывает, мы проходимся по Плутарху, переходим к Тациту, от него к Светонию. Парень обнаруживает знакомство со всеми тремя. Я не замечаю, как не на шутку увлекаюсь беседой. От римлян мы переходим к грекам, перемываем кости Софоклу и Еврипиду, после чего возвращаемся обратно в Рим. Дуэтом ругаем Тиберия, сочувствуем Отону и Гальбе и наконец умолкаем. Я в полном восторге и вижу, что Ринат тоже доволен. Я жму ему руку, и мы на этом прощаемся.
Захожу в класс, умудрившись ни обо что не споткнуться. Стираю с доски «Птицерон — деградант» и оборачиваюсь лицом к классу. У меня возникает чувство, как у голодного оборванца, неожиданно попавшего на вечеринку со шведским столом, ломящимся от жратвы. Я даже зажмуриваю глаза, пытаясь разобраться в насыщающих воздух чувствах. Этим немедленно пользуется Женька. Оттопырив уши на манер Чебурашки и приладив на нос невесть откуда взявшийся складной театральный бинокль, он строит страшную рожу и машет руками, изображая полет. Это, конечно, я, Птицерон-деградант. Группа заходится со смеху, сквозь прищур я отлично вижу, что не хохочут только трое.
Ринат и Натка не вызывают у меня удивления, но вот почему так серьезна обычно готовая прыснуть от выставленного указательного пальца Леночка? Причина, впрочем, находится сразу — Леночка влюблена. Объект приложения тоже определяется легко, и это, конечно же, не выделывающийся ради нее Женька. Я открываю глаза, бинокль падает с Женькиного носа и летит на пол. А я смотрю на Натку и не верю своим повидавшим крым и рым глазам — передо мной очевидный, сформировавшийся и набирающий силу любовный треугольник.
Отменяю опрос и начинаю разговор про императора Адриана. Похоже, эта тема представляет интерес разве что для меня самого. Бросаю Адриана на полдороге, сажусь за стол и вызываю к доске Мучачу. Даже тот бред, который он несет, не способен отвлечь меня от того, что происходит в классе. Ставлю Мучаче дежурную четверку и вызываю Круглову. На моей памяти это первый раз, когда Леночка элементарно не готова. Я решаю пощадить Натку. Вышедший к доске Ринат бойко клеймит Домициана и его присных, но делает это на автомате. Под конец он начинает путаться в именах. Звонок.
Захожу в класс, пребольно ушибившись о ручку двери. Привычно иду к доске стирать надпись. Надписи нет. Причина налицо, и лицо это — Женькино, на нем красуется сказочный фингал, как раз под правым глазом. Атмосфера накалена до предела, у меня начинается легкое головокружение от избытка окружающей пищи. Ринат с Леночкой переместились на камчатку. Он держит ее за руку, при всем честном народе. В классе присутствует все что угодно, кроме интереса к Древнему Риму.
Я объявляю амнистию. Говорю, что семинар отменяется ввиду некоего моего недомогания. Распускаю группу.
Вечером у меня гостья. Я наливаю Натке дежурный чай и прошу ее почитать стихи. Она отказывается, тогда я берусь за гомеровскую «Илиаду». На момент похищения Елены Натка уже с трудом сдерживает слезы. Я захлопываю книгу.
— Рассказывай, девочка, — говорю я.
— Нечего рассказывать, Андрей Иваныч. — Наткины щеки становятся пунцовыми, даже веснушек не видно.
Только теперь я обращаю внимание, насколько она похудела — склонность к полноте исчезла без следа, передо мной стройная, даже худощавая девушка с огромными глазами на осунувшемся лице.
— Нечего рассказывать, — повторяет она. — Вас уже пригласили на свадьбу?
— Какую свадьбу? — делано удивляюсь я. — Ты что же, выходишь замуж, моя принцесса?
Эта фраза ее добивает. Натка плачет в три ручья, а я смотрю на нее. Я могу освободить ее от этого за минуту. Привычная для меня процедура, и все — я исцелю ее от первой и неразделенной любви, причем с несомненной пользой для себя.
— Свадьбы не будет, Ната, — говорю я.
— Что вы сказали, Андрей Иваныч? — Натка отнимает руки от заплаканного лица. — Что вы сейчас сказали?
— Я сказал, что свадьбы не будет, — твердо повторяю я. — Ты поняла? Не бу-дет. А сейчас иди, пожалуйста, домой, я должен подумать.
