Странные метаморфозы творились с лицом водителя. Оно текло и бурлило, точно марево над горячим асфальтом. Под знакомыми чертами проступал совершенно другой «рельеф». Лоб разгладился, а нос заострился, чётко обозначились дуги бровей, волосы потемнели и удлинились. Вместо побитого жизнью пожилого мужчины передо мной предстал молодой человек лет двадцати пяти. Яша снял очки, и тут железный цветок ужаса расцвёл в моём желудке.
На меня уставились два мутных бельма цвета перебродившей сметаны. Зрачков не было и в помине, но в глубине этих белёсых буркал угадывалось какое-то смутное движение, какая-то чуждая, зловещая жизнь.
Я словно заледенел, привалившись к стене тёткиного дома, и неотрывно глядел на пугало, стоящее в каких-то восьми метрах от меня.
Не знаю, сколько продлилась эта немая сцена, но вот Яша моргнул, водрузил стрекозиные окуляры на переносицу и, резко развернувшись, неуклюже зашагал вниз по улице. В крепко сжатом кулаке он уносил костяного конька.
Человеческая вера в привычный ход вещей — очень сильная вещь. Не прошло и десяти минут с памятной встречи, а я уже убедил себя, что Яша просто был пьян. Я вспомнил, как прошлым летом мы с мальчишками дразнили алкоголика Петровича, спящего в канаве.
Повторяя дразнилку как заклинание, я постепенно успокоился. За то, что Яша банально «нагрузился», говорили и его неровная вихляющая походка, и жёлтая «Волга», оставшаяся стоять у тёткиного дома. В схему не укладывались жуткие глаза водителя и внезапная молодость его лица. Но об этом я старался не думать.
Повесив ключи на гвоздь, я решил, что инцидент полностью исчерпан, и с детской непосредственностью погрузился в воображаемый мир средневековых баталий.
Наступил вечер, а гроза так и не началась, хоть временами и был слышен отдалённый гром. Меня позвали ужинать. Пока я расправлялся с исходящей паром рассыпчатой картошкой и двумя румяными котлетами, тётка и бабушка как-то странно посматривали на меня, а когда приступил к чаю, заговорили одновременно. Оказывается, тётка заходила в комнату Вари и каким-то образом поняла, что я там был.
Меня принялись допрашивать с пристрастием, нудно, настырно, дотошно, как умеют только старые женщины. В конце концов я не выдержал и признался в нарушении запрета, но только в том, что заходил в комнату. Про лошадку я не сказал ни слова. Клавдия, как видно, что-то подозревала и ещё долго бросала в мою сторону подозрительные взгляды. Её румяное полное лицо будто окаменело. Думаю, если бы не бабушка, тётка точно меня выпорола бы.
Тем не менее страсти постепенно улеглись. Клавдия совершенно успокоилась, включила телевизор и приготовила банку с водой. Наступало время очередного сеанса Алана Чумака.
Едва я закрыл глаза, мне привиделись мёртвые воробьи. Они сидели на спинке моей кровати и скрипели противными голосами на манер соседского петуха. Глаза птиц были затянуты точно такими же мутными бельмами, как и глаза Яши.
Едва в моём угнетённом кошмаром сознании возникла мысль о водителе, как тот не замедлил явиться. Выступил из темноты, окружающей кровать, и протянул ко мне искалеченную руку. Обрубок безымянного пальца во сне выглядел ужасно. Рана была свежей и постоянно кровоточила. Багровые, светящиеся, точно кремлёвские звёзды, капли с тихим шипением падали во мрак. Воробьи с радостным урчанием срывались со спинки кровати и подхватывали капли на лету. От мёртвых птиц веяло холодом и затхлой водой. Внезапно они показались мне огромными, точно орлы или альбатросы. А я, наоборот, съёжился до размеров червяка. Мне хотелось крикнуть, отогнать химеру. Но черви не умеют кричать.
Внезапно из темноты донёсся собачий лай, а затем громкий, отчаянный крик. В то же мгновение наваждение распалось на части, которые скомкались и почернели, точно кусок газеты на костре.
Я проснулся. Холодный пот тёк по спине. Едва я успел вздохнуть, как страшный крик раздался снова, уже наяву.
Я вскочил. На соседней кровати заворочалась бабушка.
Крик повторился. Он был очень отчётливым и доносился из комнаты тёти Клавы! Неуверенно ступая в темноте по старым скрипучим половицам, натыкаясь на столы и шифоньеры, я направился на звук. Остановившись перед дверью тёткиной комнаты, я робко постучал. Однако новый крик заставил меня потянуть ручку на себя.
Тётка сидела на кровати, прижавшись к спинке. Её руки непрестанно двигались, голова моталась из стороны в сторону. Ноги, согнутые в коленях, были накрыты одеялом.
Я включил свет и увидел, что глаза Клавдии закрыты, а губы постоянно шевелятся. Я прислушался.
— Кусают, кусают, кусают, — быстро шептала тётка, — ноги сгрызли совсем, руки грызут-грызут. Пролезли и кусают. Нет! Пошли прочь! Фу! Фу! — Тут она снова издала такой же жуткий вопль, какой и разбудил меня.
В комнату, оттеснив меня, ворвалась бабушка. Подскочила к тётке, принялась трясти её за плечи.
