— Клава! Что случилось? Клава!
Тётка открыла глаза.
— Они как-то пролезли, Люба! Наверное, через подпол. Кусали меня, рвали. Насилу отогнала их.
— Да кого ж ты отогнала?
— Собак, Люба. Собак! Здоровенные, лютые псы. Нетто ты их не видала?
— Клава, — строго сказала бабушка, — дом закрыт. Какие ещё собаки?
— Да как же закрыт. А ноги-то мои? Смотри, все в крови! — Тётка задрала одеяло. Её ноги покрывала сеть синих вен, демонстрируя обычные проблемы пожилых людей. Однако никаких ран или синяков не было и в помине.
— Да как же это? — пролепетала Клавдия. — Кровь-то ручьём лилась!
— Это был сон. Вот как, — сказала бабушка.
— Нет, — заупрямилась тётка, — я их видела, они где-то здесь.
Внезапно её лицо застыло, точно внезапная догадка поразила женщину до глубины души.
— Это ОН! — прохрипела тётка. — Он натравил. За что? За что? Что я ему?.. — Её голос прервался протяжным всхлипом, рука поднялась, и пухлый палец упёрся…
Сначала мне показалось, что Клавдия указывает на меня, и, ошарашенный, отшатнулся, но обвиняющий перст искал цель несколько левее того места, где я стоял. Я скосил глаза и увидел небольшой, потемневший от времени комод. На его крышке покоилась аккуратно сложенная белая сорочка, а поверх неё, точно причудливое пресс-папье, лежала «грозовая» брошь. Овальный камень был непроницаем и тёмен, словно февральская полынья, по серебряной оправе гуляли холодные блики.
Бабушка резко повернулась и подошла ко мне.
— Тебе ни к чему тут стоять, — яростно зашептала она. — Тёте Клаве нездоровится. Немедленно ступай в постель!
Очевидно, бабушка решила, что тётка винит в своих бедах меня.
Я послушно отправился в горницу. Лёг, но сразу заснуть не смог. Было слышно, как бабушка водит тётку по дому и, словно маленькую, убеждает: «Смотри, на кухне никого нет… и в прихожей никого. Видишь — дверь закрыта. Хорошо, эту щеколду мы тоже закроем. Да, и эту…» В ответ слышалось бессвязное лепетание Клавы. Из невнятного потока слов то и дело всплывали «собаки» и загадочный «ОН». Похоже, «пророчество» Вовки начинало сбываться. Тётка помешалась. Но как насчёт собачьего лая, который я слышал спросонья? Зловещие загадки продолжали множиться.
Всё утро Клавдия не выходила из своей комнаты. Она часто звала к себе бабушку, просила пить «заряжённую» воду. На почве ночных кошмаров у тётки разыгралась лихорадка.
Настало время вызвать доктора. Однако ближайшая поликлиника располагалась там же, где и почтамт. На главной площади, под защитой бронзового вождя.
— Я пойду схожу за врачом, а ты помогай тёте Клаве. Не отходи далеко, — велела бабушка. — Приноси ей компот — на кухне стоит, в бидоне, я с водой развела. Вставать не давай. Вот марлевая повязка. Повяжи, а то ещё, чего доброго, заразишься.
Продолжая бомбардировать меня инструкциями, бабушка собралась, накрасилась и наконец отправилась за врачом, распространяя вокруг густой запах дешёвых духов.
В каменном дворе стало пусто. Сверху вновь опустилась тяжкая пята полдневного зноя. Блекло-синее небо нависло над крышами Ельца, безрадостное и однообразное, точно одинокая старость.
Я оглянулся вокруг и на мгновение словно вынырнул из океана мальчишеских грёз, ощутив под ногами твердь нашей скорбной реальности.
Я представил себе, как шумный, заполненный жизнью двор постепенно возвращается к тишине, как ветшает старый дом, пустеют амбары и флигеля. Больше не шлёпают по каменной стёжке босые ноги маленьких проказников. Протяжный стол, за которым вечерами собиралась вся семья, становится сначала верстаком, потом просто ветхой развалиной в глубине заброшенного овина, а затем, в одну из голодных страшных зим, превращается в растопку для печки. Я представил, как один за другим обитатели этого старого оплота уходят во внешний мир, и он убивает их: постепенно, истощая стареющие тела, или мгновенно, посредством воды, огня или фашистской пули. «У землемера было восемнадцать детей. Клава — самая младшая», — вспомнил я слова Вовки Пичугина. Младшая и последняя.
Мне стало очень жалко тётку. Я бросился в дом. Нужно как-то помочь, поддержать. Что там бабушка говорила про компот? Я вихрем влетел на кухню. С трудом наклонил тяжёлый бидон и до краёв наполнил большую эмалированную кружку красноватой жидкостью.
Я застал Клавдию в состоянии странной ажитации. Предметом волнения тётки была «грозовая» брошь. Пожилая женщина тянулась к ней так, словно в чёрном овале заключался корень всех её желаний и помыслов. И в то же время что-то не давало ей добраться до броши. Что это было? Сомнение, слабость или страх? Я не мог сказать.
Завидев меня, Клавдия прекратила свои попытки подняться и вцепилась в предложенную кружку с компотом. Опорожнив её до половины, тётка как будто немного успокоилась.
— Послушай, дружок… — Клавдия сделала ещё один большой глоток, — послушай, мне нужно… нужно вот это, — Она указала на брошь. — Я… мне кажется, я должна… Должна попросить…
— Вы хотите, чтобы я принёс?
