...Он с трудом открыл глаза. Было позднее утро. Дэвид лежал посреди огромной постели, под парчовым балдахином... При воспоминании о вчерашнем его затошнило. «Первый и последний раз, — подумал Дэвид. — Первый и последний раз. Отныне — только безалкогольное... Счастье еще, что вчера они мне нож в печень сунуть не догадались... Впрочем, я смотрю, этот Маркман вообще не слишком быстро соображает».
***
— ...Пойми, Дэвид, дело не в деньгах, — убежденно говорил Маркман. Это был третий вечер,
проведенный во дворце. Как всегда, пирушка заканчивалась далеко за полночь. — Пойми, золота нам не жалко. — Он говорил негромко, но с абсолютной уверенностью в своих словах. — Мы отдадим тебе оставшиеся деньги... именно тебе. Ну посмотри на них! — Он едва заметно кивнул в сторону сидевших на другом конце стола гномов. — Это же недолюди... Они тянут тебя вниз... Если бы не ты, они бы ничего не смогли сделать... Конечно, они вертятся вокруг тебя. Без тебя они никто. — Дыхание Маркмана обожгло землянину ухо. — Будь с нами... ты этого достоин... я сразу это увидел. Я сделаю тебя своим человеком... бароном... скоро... когда женюсь на Биацке... даже графом или герцогом... Да мы с тобой такие дела воротить станем!..
Но пока Дэвиду хотелось воротить не дела, а собственный нос. Изо рта Маркмана пахло чесноком... а от того, что он говорил — несло, как от помойки.
Он вспомнил то, что видел сегодня днем во дворе. Какого-то человека затравили собаками. Когда он спросил, кто это, ему рассказали, что это очередной бунтовщик, выловленный в городе людьми графа Маркмана. Тогда Дэвид отправился в город и, в конце концов, оказался на базарной площади. Тела, вывешенные на всеобщее обозрение, еще не успели разложиться. Как ему рассказал какой-то прохожий, эти тела меняются едва ли не каждые два дня.
***
Янган, Талеминка, Фили и Алабирк почти не появлялись во дворце. Дэвида же, напротив, каждый день настойчиво звали к обеду и ужину. Родерика никто не звал. Он приходил сам и обычно молча сидел на своем месте, попивал винцо, отщипывал кусочек того, кусочек этого и поглядывал по сторонам.
На очередной ночной пирушке появилась танцовщица. Рабыня-южанка, купленная кем-то из придворных по случаю. Удивительная смуглая кожа, черные глаза... Она исполняла завораживающий сладострастный танец, постепенно освобождаясь от одежды. Уставшие за день музыканты наигрывали какую-то тягучую томную мелодию... Придворные кидали в музыкантов кости, что-то орали... Почти все смотрели на танцовщицу, рты щерились в усмешках... Огни факелов отражались в глазах и в темных винах, разлитых по кубкам... Когда танцовщица вовсе осталась без одежды, Дэвид заметил на ее спине следы от застарелых шрамов. Веселье и гвалт между тем достигли апогея. Маркман взял со стола бутылку и, положив ее на пол, толчком ноги отправил к рабыне.
— На... Давай, засунь ее себе... — Хохоча, он жестами показал, куда именно ее надо засунуть.
Дэвид отвернулся. На противоположном конце стола король Стевольт, не отрывая глаз от рабыни, жадно грыз сочную баранью ногу. По подбородку Короля-Обжоры стекал жир.
«Все, хватит...», — подумал Дэвид. Его снова затошнило — но на этот раз не от вина, сегодня он почти ничего не пил. Он резко встал и вышел из обеденного зала Он не видел, как король посмотрел ему в спину своими водянистыми глазками, не видел, как перестал смеяться, глядя ему вслед, граф Маркман... Он ничего не видел.
Через несколько минут, откланявшись и несколько раз извинившись (хотя никто не обращал внимания ни на него самого, ни на его извинения), Родерик поднялся с места и также покинул помещение.
***
— ...Дэвид, нельзя так, — укоризненно сказал Родерик, закрывая за собой дверь.
Колдун, закинув руки за голову, валялся на кровати.
— Что нельзя?
— Так не уходят. Ето все ж-таки королевский двор, не пивная. Ты б видел, как они на тебя смотрели.
— А мне плевать, — сказал Дэвид. — Не хочу сидеть за одним столом со свиньями. Ты говоришь, это не пивная?.. Да, ты прав — в пивной и то лучше.
— Ну, дык пошли в пивную!
— Не хочу.
Родерик всплеснул руками.
— А что ж ты хочешь-то, родной ты мой? При дворе не любо, в пивную не желаешь...
— Домой хочу, — сказал Дэвид.
— Ууууу... — протянул Родерик. — Хандришь, значит... Бывает. У меня тож бывает. Как горы вспомню, где в детстве жил, прям тоска сердце сжимать начинает... А если уж Кальван вспоминаю, так вообще жить не хочется. У меня ж там вся семья осталась...
— Зато ты, по крайней мере, отомстил этому графу... как его?..
— Джермену... Чтоб ему и на том свете покоя не было!
— Вот-вот. Ты-то ему уже отомстил... Можешь, по сути, начать жизнь сначала...
— Не так-то это просто, — возразил Родерик, — жизнь сызнова начать. Я, можбыть, только и живу, когда с вами, дурьи вы башки, в пивной напитками горячительными накачиваюсь... Или в битве, когда ярость из головы все мысли разом вышибает. А иначе... Не живу, а так... — Он сделал неопределенное движение пальцами.
