Попросив у своих друзей приюта на некоторое время, я обещала не мешать и не стеснять их своим присутствием, в душе ощущая себя крайне подавленной. Позволяя Руслану там ужинать, сама старалась поскорее прилечь на выделенный нам на двоих небольшой диванчик, чувствуя себя униженно, хорошо понимая, что наше присутствие не совсем приветствуется. Ощущая это, хотелось как можно скорее бежать оттуда, безоговорочно и, не оглядываясь.
Выбрав время, я целенаправленно пошла на встречу к дяде Мише. Зная, что когда-то мой отец усиленно поднимал и обеспечивал всю семью его родителей вместе с ним, подумала, что в критической ситуации он все же хоть как-то поможет нам и не отвернется, тем более, занимая такую солидную должность и имея три квартиры в центре города. Являясь заместителем директора НИИПП по строительству, он мог запросто подсуетиться, имея возможность влияния при выделении жилплощади в общежитии своего предприятия, если конечно сам в этом был бы заинтересован. Именно таким образом мне представлялась та ситуация. Ну, уж мой-то отец, точно помог бы им.
Сойдя с автобуса, я направилась к проходной завода, в надежде встретить его там и переговорить. Увидев меня, родственник даже не остановился, ссылаясь на занятость. Он, мимоходом воспринимая, успевшие выпалить мною слова: «Дядя Миша, у нас беда, нам негде ночевать, трубы в комнате лопнули, мы замер-за-ем, помоги-те…», почти не дослушав, с явным нежеланием ответил на ходу, мол, извини, помочь ни чем не могу, и пошел прочь, даже не пригласив в дом, хотя бы переночевать ребенку. Ему чужда была наша беда, впрочем, как и мы сами. Подавленная, я больше никогда не хотела обращаться к нему ни за какой помощью.
Рабочий день еще не закончился, хотелось плакать, и мне ничего не оставалось делать, как подойти с просьбой к Раисе.
Светлана очень болезненно и с сочувствием отнеслась к нашей проблеме, пытаясь содействовать в моем обращении к ее маме.
Раиса, проникнув чувством сострадания и взяв на себя всю ответственность за случайные последствия, соглашаясь, разрешила нам с Русланом потихоньку пожить до весны в помещении школьной столовой, так, чтоб об этом никто не знал.
А вечерком, еще до прихода Людмилы с работы, наскоро собрав свои вещи, мы с Русланом, ушли из их дома, ни с кем не объяснившись – зачем и куда. Просто от всего пережитого было больно и гадко чувствовать себя, ровно побитой собаке, слыша скользкие упреки в свой адрес.
Куда же пропала наша дружба? Я понимала, что Людмила порой ревностно относилась к нашим взаимоотношениям с ее Колей, хотя, она постоянно и открыто, упрекала его по любым мелочам и пустякам, казалось, совсем не испытывая к мужу ни каких чувств. Хорошо зная ее принцип: «Пусть плохое, но мое», спорить с ней не хотела, да и оправдываться, не было ни малейшего желания. Ну а наш резкий и неожиданный уход, сильно захлестнул ее самолюбие. Она всерьез рассердилась. Мы на время перестали общаться.
Перебравшись в школу, словно мышки, на пару с Русланом, вели себя вполне тихо и спокойно. Днем я работала, а вечерами закрывая наружную дверь, мы занимались своими делами, словно жили вовсе и не в столовой. Уходили в комнатушку-раздевалку, там ужинали строго своими продуктами, никогда, не прикасаясь к чужому, я вязала, слушая радио, Руслан делал уроки. А иногда мы вдвоем, просто, задушевно пели, и благодарили Бога, за тепло, утверждая, что остальные мелочи преодолимы. Руслан ложился спать на полуразваленную раскладушку, которую нам временно выделила знакомая учительница, Елена Александровна. Я же, сдвигая две лавочки ближе к печи, закрывала глаза под шум непрерывного грохота моторов холодильного агрегата, долго не засыпая, думала, верила, продолжала мечтать. И вновь понемногу занималась спортом в узком коридорчике.
Одним из вечеров, находясь в ностальгическом настроении, взяв лист бумаги, решила черкануть письмецо старшему брату на зону, от которого не слышала давно ни каких вестей. Писала, а у самой от боли разрывалось в груди. Воспоминания и неприятности, одни за другими вставали перед глазами. Рассказывая ему обо всем, надеялась, что хоть одна родная душа поймет меня и откликнется, а веки очень скоро разбухли от слез. Хотела верить, что все образуется, и встанет на «круги своя».
Вскоре от Нуртая пришел холодный ответ, где он набросал, словно скуки ради, несколько строк, давая понять о своем скором освобождении. Помня наставления мамы, и зная, что теперь в ее квартире никто не живет, но осознавая все же полновластным владельцем жилья своего Руслана, я посоветовала брату жить там, сколько будет душе угодно. Мне хорошо был ясен ход маминых мыслей. Еще при жизни она верила, что Нуртая мы не выгоним на улицу, ну а сам он, никогда не сможет при желании, ни продать, ни пропить ту квартиру. На этом наша переписка резко оборвалась, и я подумала, что его досрочно освободили. А письма он умеет писать, только лишь имея ограниченную свободу…
