Олимпий метнулся к окну, выходящему на улицу. К счастью, в городе пока было тихо. Но это пока. Обиженный готами Рим медленно пережевывал откровения старого маразматика, свихнувшегося на почве языческих культов. Сам Олимпий был человеком разумным и верить в демонов категорически отказывался. Зато он очень хотел бы знать, что же произошло сорок пять лет тому назад на вилле ростовщика Гортензия. А произошло, судя по всему, нечто действительно незаурядное, если ходом расследования этого странного дела интересовался сам император Валентиниан.
– А когда сенатор Пордака купил дом Федустия? – спросил Олимпий у притихшего Серпиния.
– Полтора месяца назад. Причем сделал он это тайком. Я только недавно узнал от благородной Пульхерии, что дом этот принадлежит сейчас Пордаке.
Олимпию тоже показалось странным, что старый человек, не обремененный семьей и владеющий в Риме едва ли не самым роскошным дворцом, вдруг приобретает в собственность заурядный дом, коих в городе сотни. Вот только выводы из этого странного случая он сделал совсем иные, чем сенатор Серпиний. Пордаке дом понадобился не для себя, а для одной молодой особы, местонахождение которой надо было во что бы то ни стало держать в тайне. Вот только непонятно, чем руководствовался старый сенатор, пускаясь во все тяжкие. Неужели он пошел на риск только ради того, чтобы угодить префекту Атталу, затеявшему интригу против императора? А ведь Пордака слишком опытен, чтобы не понимать, чем может обернуться для него участие в этом деле. У Гонория, каким бы слабым он ни казался римским патрикиям, на старого Пордаку сил хватит. В порошок он его сотрет и не поморщится. Но прежде чем Гонорий доберется до сенатора, неплохо бы Олимпию пошарить в мошне старого выжиги.
Верный Фавст вернулся из похода, когда магистр готовился ко сну. Если судить по лихорадочно блестевшим глазам, то Фавст пришел не с пустыми руками. Агенту сиятельного Олимпия уже перевалило за сорок. Тем не менее ни силы, ни сноровки он еще не потерял. Это был худой человек, невысокого роста, очень подвижный и легкий на ногу. Во всей империи не было запора, который Фавст не сумел бы открыть. Сколько дворцов и роскошных вил ограбил этот расторопный негодяй, магистр мог только предполагать. Наверняка их было немало. В деньгах Фавст не нуждался и помогал Олимпию исключительно из личной симпатии. Видимо, ему льстило доверие столь значительного лица.
– Благородная Пульхерия – любовница сенатора Пордаки, – с порога поведал магистру ловкий вор.
Олимпий засмеялся:
– Тому Пордаке уже восемьдесят лет.
– Зато он богат и одинок, – пожал плечами Фавст. – Смею тебя уверить, Олимпий, этого вполне достаточно, чтобы понравиться любой женщине.
По сведениям Олимпия, префект Аттал не испытывал недостатка в средствах. Да и его жена Пульхерия происходила из богатой патрицианской семьи. Конечно, лишних денег не бывает, но вряд ли пылкую матрону, с которой магистр успел пообщаться еще в Ровене, интересует только богатство старого сенатора. Эта жгучая брюнетка очень честолюбива, в отличие от своего мужа, готового довольствоваться малым.
– Ты сам видел, как она входила в этот дом?
– Я не только видел, но и слышал разговор Пульхерии с Пордакой. Я проник в дом вслед за матроной.
– И о чем они говорили?
– О демонах, – усмехнулся Фавст. – Впрочем, о них сейчас говорит весь Рим.
– А почему ты решил, что они любовники?
– Так ведь ночь на дворе, – удивился Фавст. – К тому же они были обнаженными.
– Кто они?
– Пульхерия и Белинда.
– А разве Белинда в Риме? – подхватился на ноги Олимпий.
Весть, что ни говори, была неприятной. Магистр двора сам отыскал эту хитрую женщину, называвшую себя жрицей Изиды, в одном из медиоланских притонов. Он привез ее в Ровену с одной-единственной целью: чтобы она помогла ему убедить Галлу Плацидию в ее высоком предназначении. В чем заключалось это предназначение, Белинда поняла с полуслова и с ходу включилась в игру. По глубокому убеждению Олимпия, эта, с позволения сказать, жрица была самой обычной мошенницей, коими так богаты притоны империи. Из Ровены она пропала в одно время с Галлой, но магистр двора, занятый в то время решением куда более значительных проблем, не обратил на это обстоятельство должного внимания.
– А что в это время делал Пордака?
– Почти ничего, – пожал плечами Фавст. – Сидел в кресле, смотрел на беснующихся женщин и смеялся.
– Так, может, они пытались вызвать демонов! – озарило вдруг Олимпия, и он, ни секунды не медля, метнулся в спальню сенатора Серпиния.
К счастью, старик еще не успел заснуть и теперь смотрел на беспокойного гостя круглыми от испуга глазами. Однако на вопрос возбужденного магистра он все-таки ответил.
– Благородная Пульхерия расспрашивала меня о Ефимии.
– О той самой матроне, которая вызвала демонов из ада? – уточнил Олимпий.
– Это было жуткое зрелище, магистр, – захлебнулся в воспоминаниях Серпиний. – Она обнаженной бесновалась на наших глазах, а к ней со всех сторон слетались исчадья ада.
– Слышал? – обернулся Олимпий к застывшему в дверях Фавсту.
