Олимпий передвигался по Риму на носилках, по той простой причине, что лошадей в Вечном городе после длительной осады попросту не осталось. Лошади были только у готов, но магистр двора почел неудобным обращаться к ним за помощью в создавшейся ситуации. Были бы у Олимпия крылья, он полетел бы к божественному Атталу бодрым соколом, но, увы, магистр двора не родился птицей, а потому вынужден был полагаться на крепость и быстроту ног дюжих рабов-носильщиков, которым торопиться было некуда. Магистр то и дело понукал их то голосом, то грозным взглядом, но без особого успеха. Люди – это все-таки не лошади, чтобы галопом устремиться к цели. Кроме того, улицы Рима именно в эту пору были запружены народом, и Олимпию оставалось только скрипеть зубами от злости на невеж и наглецов, без конца переходивших ему дорогу и осыпавших градом ругательств и насмешек разъяренного магистра и его слуг. Впрочем, до дворца божественного Аттала он все-таки добрался и слегка подивился обилию странных типов, толпившихся перед крыльцом. На просителей эти мрачного вида субъекты были мало похожи, на клиентов, вечно обивающих пороги богатых домов, тем более. С такими рожами если и ходить, то только на разбой.
Божественный Аттал метался по атриуму, словно зверь в клетке. Вот уж не думал Олимпий, что этого немолодого человека могут обуревать такие страсти. Эка невидаль в самом деле – жена изменила! Любой другой на месте Аттала давно успокоился и пожинал бы плоды выпавшего на его долю успеха. Шутка сказать – из префектов Рима сразу в императоры.
– Ты обезумел, дорогой друг, – осуждающе покачал головой Олимпий. – Эти подонки бросят тебя при первой же опасности.
– Я проведу их по подземному ходу и…
– И нарвешься на засаду, – спокойно закончил фразу магистр двора. – Валия уже покинул дворец Федустия и перебрался во дворец Серпиния, отбывшего к морю, дабы подлечить расстроенные нервы. Тебе, божественный Аттал, не худо было бы последовать его примеру.
– Не называй меня «божественным», – взъярился Аттал. – Я больше не буду марионеткой в чужих руках.
– А вот это мудро, – охотно поддакнул Олимпий. – Я думаю, Гонорий поймет, что тобой двигала не жажда власти, а желание спасти империю и Рим.
– Сейчас у меня только одно желание – отомстить Валии за свой позор, – зло ощерился Аттал. – И я это сделаю, чего бы мне это ни стоило.
– Есть средство, – негромко произнес Олимпий. – И есть женщина, готовая тебе помочь.
– Зелье? – догадался Аттал. – Но кто поднесет его рексу?
– Твоя жена, – усмехнулся Олимпий. – Она уже заказала Белинде любовный напиток.
Аттал улыбнулся впервые за последние дни. Олимпий плохо понимал ревнивого патрикия. До сих пор он считал, что человеком управляют две страсти – жажда власти и жажда денег. У бывшего префекта Рима были и власть, и деньги, но ему захотелось еще и верности. Непостижимо!
В Белинде Олимпий не сомневался. Он сам вытащил эту распутницу из клоаки и очень хорошо знал, что за пригоршню золота она пойдет на все. Эта, с позволения сказать, жрица, едва перешагнувшая рубеж двадцатипятилетия, познала уже столько мужчин, что их хватило бы на целый легион. А количеству преступлений, которые она совершила, мог бы позавидовать любой из тех головорезов, что сейчас галдели во дворе. Расторопный Фавст подтолкнул блудницу в спину, и она не вошла, а буквально влетела в зал, едва не сбив при этом замешкавшегося Аттала. Белинда была хороша собой и, наверное, могла бы составить счастье какого-нибудь мелкого торговца, но, увы, подобная судьба ее не прельстила, и она выбрала дорожку, которая непременно должна была привести ее в ад. А ведь внешне она смотрелась как сама невинность. Глаз честнее, чем у этой потаскушки, Олимпию видеть еще не доводилось. Вот и верь после этого женщинам! Недаром же магистр двора сторонился их всю свою сознательную жизнь.
– Десять тысяч денариев, – назвал сумму Олимпий.
– Сделаю, – сказала Белинда, даже не спросив, за что ей предлагают немалые деньги. Пожалуй, только голос, низкий и хриплый, выдавал в ней порочную душу, но мужчинам, охочим до женских ласк, некогда вслушиваться в женскую речь, особенно когда они видят перед собой роскошное тело.
– Они не должны умереть в одной постели, – сказал Олимпий. – Это вызовет слишком много толков. К тому же готы сразу поймут, что рекса Валию отравили. А он должен просто умереть. От внезапной болезни. От несварения желудка. Римская кухня слишком непривычна для готов. Ты меня поняла, Белинда?
– Поняла, сиятельный магистр, – склонила голову жрица. – А что делать с женщиной?
– О ней позаботится сиятельный Аттал.
