Однако Феодосий не выказал к городу ни малейшего интереса. Его целью был Медиолан, и именно туда он повел свои опьяненные победой легионы. Стилихону ничего другого не оставалось, как посылать проклятия со стен как на голову Феодосия, так и на голову несчастного Евгения, лишь на короткий миг ощутившего себя избранником богов. К несчастью, этот миг оказался последним в его недолгой жизни.
В Медиолане Феодосия встречали как триумфатора. Тысячи людей высыпали на мощенные камнем улицы города, дабы увидеть позолоченную колесницу императора, влекомую шестеркой коней. Колесница была, но сам император, бледный и утомленный, ехал верхом на смирной лошадке и ни одеждой, ни осанкой не выделялся среди своей многочисленной свиты. Арку, наспех сооруженную куриалами, он даже не заметил, зато пешком прошел последние сто метров до храма Святого Марка, где его поджидал епископ Амвросий. Здесь в храме и был отслужен молебен в благодарность за дарованную победу.
Христиане сочли скромное поведение божественного Феодосия похвальным, приверженцы римских богов помалкивали, боясь навлечь на себя гнев человека, ставшего единоличным правителем огромной империи. Впрочем, в этом статусе Феодосий пребывал недолго и уже через месяц назначил своими соправителями сыновей, Аркадия и Гонория. Аркадия медиоланцы так и не увидели, зато Гонорий, худенький десятилетний мальчик болезненного вида был явлен им почти сразу, но большого энтузиазма среди собравшихся не вызвал. Многие, и среди них высокородный Пордака, пришли к выводу, что юный Гонорий долго на этом свете не протянет. А если ему и суждена долгая жизнь, то вряд ли он добьется в ней успеха. Переговорив с Саллюстием, хорошо знавшим старшего сына Феодосия, шестнадцатилетнего Аркадия, Пордака впал в уныние. Оказывается, Феодосию не повезло на сыновей. Аркадий был малорослым болезненным отроком, к тому же еще и подслеповатым. Поверить, что из столь ничтожного юнца вырастет приличный император, мог только очень восторженный человек. Вроде квестора Саллюстия, который сейчас захлебывался вином за столом гостеприимного Пордаки. Все остальные гости бывшего комита финансов, а ныне сенатора помалкивали, явно разочарованные смотринами, устроенными божественным Феодосием. У многих еще свежи были в памяти годы правления юного Валентиниана, из-за спины которого всем распоряжались временщики, коих мало заботила судьба империи и Великого Рима. Конечно, сам божественный Феодосий был еще относительно молод, ему не исполнилось пятидесяти лет. К сожалению, здоровье великого императора оставляло желать много лучшего, что не могло, конечно, ускользнуть от сотен пристально следивших за ним глаз.
– Долгие лета соправителю Феодосия Великого, божественному Гонорию, – провозгласил очередную здравицу комит схолы агентов Перразий.
Комита поддержали охотно, но вяло. Долг вежливости по отношению к императорской фамилии был выполнен, и присутствующие вернулись к обсуждению ситуации, сложившейся в западной части империи. А ситуация вырисовывалась далеко не простая. Патрикий Руфин, заручившийся поддержкой верховного правителя франков Гвидона, коршуном навис над городом Лионом. Магистр Стилихон, счастливо избежавший смерти в недавно отгремевшей битве, по-прежнему сидел в Аквилее. Пока эти люди выжидали, но не приходилось сомневаться, что очень скоро они вмешаются в дела империи. Тем более что император Феодосий слишком уж круто взялся за язычников, и это вызвало бурю раздражения не только в Риме, но даже в Медиолане, где жрецы старых римских богов уже, казалось бы, утратили всякое влияние.
– Рано или поздно, император должен будет возвратиться в Константинополь, – осторожно начал сенатор Пордака, – ибо ситуация на востоке империи усложняется. К сожалению, божественный Гонорий слишком юн, чтобы управлять столь обширными землями, да еще в наше непростое время.
– Но император Феодосий очень скоро назовет имя достойного человека, который станет префектом претория и опекуном юного Гонория, – горячо возразил квестор Саллюстий.
– Если таким человеком будешь ты, высокородный Саллюстий, то я приму это назначение с восторгом, – криво усмехнулся Пордака, – но ведь выбор императора может быть и менее удачным. И мы окажемся в весьма непростом положении.
И пока Саллюстий соображал, как ему расценивать слова Пордаки, то ли как насмешку, то ли как признание его немалых заслуг перед империей, слово вновь взял высокородный Перразий:
– Я думаю, мы можем предложить божественному Феодосию подходящую кандидатуру на должность префекта претория.
– Кого ты имеешь в виду? – спросил Пордака.
– Сиятельного Сальвиана, – склонил голову Перразий перед седым ветераном, сидящим рядом.
