– Не совсем. Вчера Гвоздь психовал после твоего первого звонка. Говорил, что Библия – это признак слабости. Предлагал переметнуться на другую сторону. Но после второго звонка успокоился.
– Ему нельзя доверять. Слаб тот, кто мечется туда-сюда. Послезавтра, когда сделаете дело, убей его.
– Хорошо, сделаю.
– И перед тем как убьёшь, передай ему привет от меня.
– Как скажешь, передам. Только зачем?
– Человек, Женя, должен знать, за что его убивают. Это благородно. Это всё, что мы можем для него сделать. Мы – люди и всё должны делать по-человечески.
Отдавая потом Новый Завет Станиславу, Самурай с должным почтением произнёс:
– Сильная вещь Библия. Сколько она всего перекочевряжила!
Самурай ушёл, а Альфред остался стоять на том же месте. И как бы застыл на этом месте. Перед его глазами стояла хрупкая девочка, остолбеневшая от ужаса, и непослушными руками развязывала синий бант. В это время Альфред понял, что он должен убить Максимыча Стукача, что он хочет убить Максимыча Стукача, что он убьёт Максимыча Стукача. Он это твёрдо знал, и ничье мнение по этому вопросу его не интересовало. Он лишь немного удивлялся тому, что он к этому почти равнодушен. У Альфреда наступила отрезвляющая ясность и равнодушие – и к своей судьбе, и к судьбе Максимыча Стукача. Это было новое чувство, которого Альфред никогда ещё в своей жизни не испытывал. Эта ясность была чем-то само собой разумеющимся.
Если бы у Альфреда был какой-либо близкий друг, который бы умел читать мысли и был бы сейчас рядом, то он, наверное, сказал бы Альфреду: «А у тебя появилась какая-то непоколебимая уверенность!» На что Альфред ответил бы: «Скорее всего, неуверенности теперь нет места, на самом деле так и должно быть».
Войдя в свою палату, он понял, что безвозвратно изменился. Слетела вся словесная чепуха. Осталось спокойное состояние без всяких мыслей. Если раньше ум стремился всё комментировать, то теперь Альфред видел всё без каких-либо комментариев своего ума.
Раньше Альфред бы начал рассуждать: «Можно ли лишать жизни человека, каким бы злодеем он ни был? Когда в стране появится подлинное карающее правосудие? Кто будет отвечать за миллионы репрессированных в стране? Сроки давности… Амнистии… Когда появятся законы? Политическая воля… Христианское милосердие… Историческая справедливость…» И эти рассуждения никогда бы не привели к действию. Теперь была ясность, при которой можно только действовать, не сомневаясь ни в чём. Теперь ум Альфреда из рассуждающего превратился в действующий и занял своё законное место.
Альфред начал изучать обстановку. Важно было изучить всё, что происходит в отделении. Занятый своими мыслями и переживаниями, Альфред за всё время нахождения в больнице, ни разу даже не достал свои часы, которые лежали в ящике его тумбочки. Теперь всё изменилось! Его заинтересовали и распорядок дня, и дежурства медперсонала, и обычное местонахождение больных в разное время суток, разговоры, слухи, передвижение больных, особенно Максимыча Стукача.
Альфред бродил по отделению с абсолютно равнодушным видом, используя любой повод для передвижения, и никто не мог заподозрить, что он старается замечать и запоминать всё. Устав от длительного безделья, разум жадно впитывал и анализировал даже самые ничтожные детали и события.
Когда появился Самурай, Альфред сразу же попросил его научить наносить смертельные удары. Самурай дал ему пощёчину вместо ответа.
– Что это значит?
– Ты воин! – убеждённо сказал Самурай. – Человек либо воин, либо нет. И научить этому невозможно, по крайней мере, взрослого человека. Всё остальное ерунда, всему можно научиться. Я буду тебя учить всему, чему ты захочешь научиться.
И Самурай без лишних слов сразу приступил к занятиям. В палате зазвучали произносимые шепотом слова: кунг-фу, карате, рукопашка. Они стали понимать друг друга с полуслова. Многие вещи Альфред просто знал, неизвестно откуда, так же как и Самурай, который доходил до всего сам.
Перед обедом Дмитрий стоял у решетчатого окна палаты и смотрел во двор. Ярко светило солнце. В палате Самурай и Альфред отрабатывали приёмы рукопашного боя. Это было новое увлечение Альфреда. И Дмитрий был рад за него, ему казалось, что Альфред благодаря этому рукопашному бою возрождается к жизни. Станислав углубился в чтение газет.
Во дворе двое больных, фантастически неряшливо одетых, катили тележку с видавшими виды флягами и кастрюлями, на которых белой масляной краской были сделаны надписи: «суп», «кисель», «каша», «второе блюдо» и что-то ещё. Третий шёл, сгибаясь под тяжестью алюминиевого бидона с надписью «молоко». Чирикали воробьи и прыгали с ветки на ветку, клевали на асфальте брошенную кем-то корочку хлеба.
«В природе, среди животного мира, нет таких нерях, какие есть среди людей, – думал Дмитрий. – Среди людей это допускается».
