Давным-давно, когда Канэмаса впервые посетил этот дом, стены помещений были обвалившимися, ставни давно упали и гнили в высокой траве, на месте часовни стояли одни столбы, всю черепицу с главного строения снесло ветром. Когда он, пройдя через траву и полынь выше человеческого роста, приблизился к дому, то обнаружил, что крыша во многих местах прогнила, через неё можно было видеть сияющую луну. Он вспомнил, как безрассудно покинул этот дом, оставив дочь Тосикагэ одну. Грудь его стеснилась, и слёзы закапали из глаз. Накатада, глядя на него, подумал: «Наверное, он вспоминает прошлое».
На следующий день, после получения подарков от отрёкшегося императора, жена Канэмаса решила осмотреть усадьбу. Она помнила, как когда-то всё заросло многолетними травами, хмель пророс через пол, перед домом стояла стеной густая трава, и никого вокруг не было видно. Теперь же Накатада заново прекрасно отстроил усадьбу, чтобы перевезти сюда мать и дочь.
В усадьбе было оживлённо, везде кто-нибудь да расхаживал. В груди госпожи оживало прошлое, которое было стёрлось из памяти, и она, не выдержав, заплакала. Госпожа постаралась это скрыть, но Канэмаса, заметив её слёзы, сказал:
— Сегодня не грех лить слёзы, которые вообще-то сулят недоброе. Но всё-таки успокойся: я всё же не напрасно приходил к тебе.
— Да, если бы ты не пришёл тогда ко мне, не было бы и всего этого ‹…›
— У вас злой язык. Чей же сын Накатада? — обратил всё в шутку Накатада.
Он, глядя на родителей, думал, что они поистине счастливы в браке.
Канэмаса вновь вспомнил то, о чём он никогда, в сущности, и не забывал,[367] слёзы полились у него из глаз, но вокруг были прислуживающие дамы и придворные, поэтому он переселил себя и сказал:
— Ни о чём не беспокойся. Я стану тайком приходить сюда.
— Ладно, не буду… Думаю, что под каким-нибудь предлогом меня обязательно призовёт во дворец отрёкшийся император Судзаку, но Инумия ещё так мала, и мне придётся отказаться. А ночью, сколько хватит сил, я буду учить её, — сказала госпожа. — Если ещё и ты будешь ко мне приходить…
— Ты опять недовольна. Ты равнодушна ко мне, и мне это горько.
Скоро Канэмаса покинул усадьбу. Наступил семнадцатый день месяца.
Господа по обыкновению позавтракали в доме, и Накатада повёл мать и Инумия в башню.[368] Сопровождающие госпожу и девочку — двадцать взрослых служанок — выстроились друг подле друга, держа переносные занавески. За господами несли фрукты в серебряных корзинках. Первой в башню вошла мать Накатада, и он повёл её за руку по лестнице. Госпожа была в китайском платье из узорчатого шёлка, в нижнем платье из узорчатого шёлка сиреневого цвета на зелёной подкладке и в алых трёхслойных штанах. Генерал был в белом однослойном платье из узорчатого шёлка, алом платье на подкладке, а сверху он накинул верхнее платье. В просветах между переносными занавесками можно было различить госпожу: она выглядела изумительно, волосы длиной в семь с лишним сяку блистали, как драгоценный камень. Генерал велел даме по прозванию Тюнагон остаться с его матерью, а сам отправился за Инумия, и взяв её на руки, понёс в башню, приказав служанкам поднять занавески повыше. Он нёс девочку, окружённый прислужницами, которые шли с высоко поднятыми занавесками. Инумия была в платье с небольшим шлейфом синего цвета, в платье из узорчатого шёлка, в накидке серого цвета с прорезами и в очень длинных штанах.
Когда отец принёс Инумия и поставил перед ней кото, она спросила:
— А где же куклы — чтобы слушать, как я буду играть?
— Вот они! — засмеялся Накатада и расставил перед дочерью кукол.
Мать его посмотрела на Инумия — девочка выглядела ещё красивее, чем раньше. Госпожа думала с радостью, что внучка её становится всё благороднее и красивее, а та сидела спокойно, не вертясь, как все дети.
Перед Инумия поставили кото «рюкаку-фу», на котором когда-то учился играть Тосикагэ. Накатада сел за «хосоо-фу», и госпожа сказала, что можно начинать. Она сама придвинула к себе оба кото, настроила их, и звучание инструментов было обворожительным. Накатада, посадив Инумия за рюкаку-фу, заиграл сам на втором инструменте. Хотя у девочки были маленькие ручки, она повторяла за отцом услышанное без малейших колебаний и не ошибалась. Прошло совсем немного времени, а она уже выучила одну пьесу. Отец показал ей вторую, она быстро запомнила её и сыграла так же уверенно, как первую.
«Волею небес она до такой степени одарена, что мне становится страшно, — думала госпожа, и продолжая учить внучку, проливала счастливые слёзы. — Давным-давно, когда мне было четыре года, мой отец начал учить меня. Я горела желанием обучиться музыке, и даже сидя на коленях кормилицы, играла на кото. Я хорошо всё запоминала, и отец говорил, что начиная с семи лет я уже играла как взрослая. А Инумия прекрасно играет даже то, что и взрослые исполнить не могут».
Генерал чувствовал глубокое удовлетворение тем, что Инумия так быстро запоминала пьесы, и был просто вне себя от радости.
