| He did not seek it, but repeated them and went on. | Впрочем, Картон не отдавал себе в том отчета, он шел и повторял про себя эти слова. |
| With a solemn interest in the lighted windows where the people were going to rest, forgetful through a few calm hours of the horrors surrounding them; in the towers of the churches, where no prayers were said, for the popular revulsion had even travelled that length of self-destruction from years of priestly impostors, plunderers, and profligates; in the distant burial-places, reserved, as they wrote upon the gates, for Eternal Sleep; in the abounding gaols; and in the streets along which the sixties rolled to a death which had become so common and material, that no sorrowful story of a haunting Spirit ever arose among the people out of all the working of the Guillotine; with a solemn interest in the whole life and death of the city settling down to its short nightly pause in fury; Sydney Carton crossed the Seine again for the lighter streets. | Взгляд его задумчиво скользил по освещенным окнам домов, где люди готовились отойти ко сну, который хотя бы на несколько часов позволит им забыть о кровавых ужасах; по темным силуэтам церквей, где теперь никто не молился, потому что за долгие годы подчинения своим духовным пастырям народ так возненавидел этих ханжей, лихоимцев и развратников, что потерял веру в молитву и забыл о спасении души. Картон переносился мысленно за ограду виднеющегося вдалеке кладбища, сулящего вечный покой всем, кто обретал в нем последний приют, и в переполненные тюрьмы, откуда он вместе с шестьюдесятью обреченными следовал по этим улицам на смерть, которая стала чем-то таким обыденным и привычным, что даже не задевала воображения и не создавала горестных легенд о страшных призраках, рожденных неутомимым мечом гильотины. Так, поглощенный мыслями о жизни и смерти, Сидни Картон бродил по темным улицам затихшего города, который, набушевавшись за день, отходил ко сну; незаметно для себя он вышел к мосту через Сену и, перейдя на другой берег, очутился в освещенных кварталах. |
| Few coaches were abroad, for riders in coaches were liable to be suspected, and gentility hid its head in red nightcaps, and put on heavy shoes, and trudged. | Здесь жизнь еще не замерла, еще попадались экипажи, но редко, потому что всякий, кто ездил в карете, навлекал на себя подозрение, и бывшие господа напялили на головы красные колпаки и ходили пешком в грубых башмаках. |
| But, the theatres were all well filled, and the people poured cheerfully out as he passed, and went chatting home. | Но театры были полны, и как раз сейчас из театральных подъездов публика высыпала на улицу и, оживленно болтая, расходилась по домам. |
| At one of the theatre doors, there was a little girl with a mother, looking for a way across the street through the mud. | У одного из театров он увидел маленькую девочку с матерью, которые не решались перейти через улицу, боясь увязнуть в грязи. |
| He carried the child over, and before the timid arm was loosed from his neck asked her for a kiss. | Он взял девочку на руки и перенес ее, и прежде чем он поставил ее на ноги и робкая ручка, обхватившая его за шею, соскользнула с его плеча, попросил поцеловать его. |
| "I am the resurrection and the life, saith the Lord: he that believeth in me, though he were dead, yet shall he live: and whosoever liveth and believeth in me, shall never die." | "Я есмь воскресение и жизнь, - сказал господь, -верующий в меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек". |
| Now, that the streets were quiet, and the night wore on, the words were in the echoes of his feet, and were in the air. | Теперь, когда и здесь постепенно все стихло и ночь окутала город, эти слова раздавались в его ушах, словно эхо шагов, разносившихся далеко в воздухе. |
