Ее выступление продлилось до девяти вечера. Клим без устали сновал между столиками, жонглируя чашками, как опытный штурвал; Тетушка Люсия до самого конца делала вид, что совсем не переживает – ее выдержке и блеску протертых стаканов можно было только позавидовать. Август вместе с Мирой покинули кофейню в середине второго акта, и, к радости Ирвелин, они были единственными, кто ушел так рано. То и дело наполняясь любезными рукоплесканиями, «Вилья-Марципана» будто заново ожила. Пусть гостей собралось сегодня ровно половина, зато каждый, уходя, не пренебрег долгом оставить Тетушке Люсии слова благодарности.
Попрощавшись с роялем и бережно опустив крышку, Ирвелин устремилась к барной стойке галопом. Ее выступление удалось, и отражательные барьеры не испортили вечер. Песня!
– Я закончила, – объявила она громче, чем того требовали обстоятельства.
Тетушка Люсия вставляла в кассовый аппарат свежую чековую ленту. Закончив, она поправила очки и подняла глаза к пианистке:
– Хорошо, – прозвучал монотонный ответ. – Игра была сносной.
Сама того не желая, Ирвелин вскользь уронила взгляд на кассу. Поскольку глаза у Ирвелин отличались размером внушительным, не заметить это мимолетное движение было бы сложно. Тетушка Люсия отреагировала тут же, отчего девушка слегка покраснела:
– Как и договаривались, зарплату вы получаете в конце каждой смены.
Ирвелин заморгала, но от комментариев воздержалась. Первую зарплату она ждала, как садоводы ожидают мая, и ей было не стыдно в этом признаться. Ее счета копились и требовали погашения. С равнодушным выражением Тетушка Люсия достала из кассы несколько блестящих монет, пересчитала их и выложила ровной стопкой перед Ирвелин:
– Благодарю вас за работу, госпожа Баулин. – Стопка оказалась куда меньше оговоренной, и у Ирвелин против воли исказились губы. – Тут шесть рей, – пояснила Тетушка Люсия. – Ваша доля – двенадцать рей, но за вычетом части за разбитое имущество кофейни итоговая сумма – шесть. Будете оплачивать долг постепенно.
Разбитое имущество! Тот злосчастный фарфор!
Она забыла про долг, который самолично обещала покрыть. Опомнившись, при следующих словах она постаралась добавить голосу твердости:
– И сколько еще мне нужно будет выплачивать долг за разбитую посуду?
– Если мы продолжим снимать с оплаты ровно половину, то месяц, – чопорно проговорила Тетушка Люсия и с шумом захлопнула кассу.
Месяц.
Вся радость от успешного выступления испарилась, словно ее и не было. Схватив монеты, Ирвелин вышла в ночь понурая. Целый месяц ей предстояло жить на половину и без того скромной зарплаты. Она шла в свете фонарей по улице Левитантов и мысленно себя грызла. Черт ее дернул признать в тот день вину и возложить на себя весь ком ответственности. Между прочим, Клим тоже виноват – зачем взвалил на поднос столько посуды? Будь ее меньше, он смог бы устоять. А она, Ирвелин, добрая, неприкаянная душа, решила расхлебывать эту кашу в гордом одиночестве, довольствуясь убогой зарплатой. Велика мудрость!
От злости на саму себя девушка со всей силы пнула валявшийся на тротуаре камень. Впервые с момента переезда в Граффеорию она задумалась о возвращении к родителям, под их опеку. Жить под аккомпанемент папиных историй и отогреваться маминым чаем. И пусть там она не была отражателем и вокруг не сновали беспринципные эфемеры, там не трубил колокол из башни Утвар и вместе с птицами не летали люди, зато там были теплые родные руки и уверенность в завтрашнем дне. Что может быть важнее этих простых человеческих даров?
Прошло уже полтора месяца как Ирвелин жила в Граффеории, а от чувства одиночества она до сих пор не избавилась. С граффами общалась через пень-колоду, лезла туда, куда лезть не стоило бы, вляпалась в историю и побывала на допросе у желтых плащей… Вот и все ее заслуги.
Идея позвонить родителям опасно заалела, превращаясь в навязчивую. Агата Баулин, конечно, обрадуется и тотчас же организует для дочери скорый поезд. Такая уж была ее мама – все в ее руках решалось мгновенно. А Емельян Баулин… Ирвелин потянула за ручку с бронзовым грифоном и на секунду застыла. Узнай он о том, что его дочь приняла решение вернуться, Емельян Баулин расстроится. Вне всякого сомнения. А виной тому их схожая любовь к Граффеории. Та любовь, что отпечаталась у Ирвелин в ДНК. Будучи сам за границей в силу обстоятельств, которые он не мог изменить, Емельян мечтал о жизни единственной дочери в воплощении граффа. Ее решение он воспримет как добровольный побег, а там недалеко и до разочарования…
Снедаемая испорченным настроением, Ирвелин дернула дверь и нырнула в парадную. Позади нее, в полумраке узкого переулка, застыла фигура. Она простояла там ровно минуту, а после, скрываясь от вечернего ветра капюшоном, исчезла в лабиринте столичных улиц.
