— Какие отношения? — попробовала было обидеться Надежда Ивановна. — Он для меня — всё. Вот и все отношения!
Но Полину Антоновну теперь уже не обманывали эти громкие слова, не обманывала и страстная нота в голосе, с которой эти слова были сказаны. Она ставила один за другим вопросы, и постепенно ей становилось ясным и бесспорно хорошее стремление матери руководить сыном, и желание оградить его от зла, рисовавшегося ее воображению, и в то же время полная ее беспомощность и неумение в воспитании сына.
— Надежда Ивановна! Дорогая! Я сама мать, сама вырастила сына и понимаю все. Редкая мать не плакала над своим сыном и не мучилась с ним: «Я всё тебе отдаю, а ты вот какой!» Но поверьте мне, вы затормошили его. Затормошили и забили!
— Я? Забила? — в голосе матери послышались слезы. — Я ему всегда только добра хотела! Только добра! И сама я… Вот говорят, облик родителей воспитывает. Уж я ли не работаю, а он…
— Воспитывает не просто облик, Надежда Ивановна. Воспитывает система.
Полине Антоновне очень хотелось сказать то главное, что она вынесла из наблюдений за последние дни, но сказать деликатно, чтобы не обидеть Надежду Ивановну. Нужно больше думать о сыне, а не о себе, не о своих чувствах. Соразмерять все движения души — и меру любви и меру строгости, одинаково боясь и бесхарактерной мягкости, и холодной суровости, и не в меру горячей страстности. Нужна ласковость без приторности, доброта без слабости и строгость без придирчивости. Мера и такт!
— Вы хотите, чтобы сын ваш бережно относился к деньгам, — говорила Полина Антоновна. — Вполне естественное и очень хорошее стремление. Это куда лучше, чем воспитывать барское мотовство и расточительность. Но делать это можно по-разному. Можно дрожать над каждой копейкой и ставить сына в обидное положение подотчетного слуги, которому нельзя доверять. А можно и самый контроль, который, конечно, необходим, организовать по-другому, без обиды. К хорошему вести нужно тоже умело, Надежда Ивановна! Ведь сына можно поставить в положение равноправного члена семьи, помощника, почти хозяина. Он уже не мальчик, он юноша. Почему бы вам не поговорить с ним в таком примерно духе: «Вот, сынок! Ты теперь вырос, хозяином становишься. А я слабею, я устала, мне трудно одной все соображать и рассчитывать. Давай-ка сядем рядком да поговорим ладком. Вот я получила зарплату. Как мы ее будем расходовать? Что нам нужно купить? На что нам нужно поднакопить?» И вы думаете, он не будет вместе с вами по-хозяйски дрожать над каждой копейкой? Или возьмем домашние работы. Можно сделать из сына мальчика на побегушках, а можно выделить ему постоянные обязанности, выполнение которых он будет переживать как долг. Вам нужно, Надежда Ивановна, менять всю ситуацию в семье, пересмотреть всю жизненную позицию вашего сына и свою собственную позицию в отношении к нему!..
И вот, поговорив так, Полина Антоновна рассказала встревоженной Надежде Ивановне и о том, что случилось с Васей. Они вместе подумали и вместе решили, что сделать, чтобы помочь ему.
Среди многочисленных родных Полины Антоновны у каждого была своя жизнь и своя судьба, и о каждом у нее болело сердце. Особенную заботу вызывали вдовы, оставшиеся после войны с ребятами, которых нужно было растить и воспитывать. Они с мужем помогали им материально, а в трудные минуты старались поддержать, подбодрить. А трудные минуты бывали у каждой: у одной не ладится с дочкой, другая за работой забросила своих детей, а у третьей вчера вечером сына отвезли в больницу. Его надо было навестить. С утра Полина Антоновна была занята по хозяйству, готовилась к урокам на следующую неделю, а на столе лежала куча контрольных работ по двум классам, и только вечером, если успеет все это сделать, думали с мужем пойти в кино. Так понедельник, хотя у Полины Антоновны не было в школе уроков, оказался для нее крайне загруженным днем.
Когда она переоделась и собралась было идти в больницу, раздался звонок. Открыв дверь, она, к своему удивлению, увидела Бориса. Ее охватило смутное беспокойство, и она тут же, в дверях, с тревогой спросила:
— Что случилось?
— Разрешите войти? — не отвечая на вопрос, сказал Борис.
— Конечно, конечно! — ответила Полина Антоновна, еще более обеспокоенная его видом, его тоном, сдержанным и в то же время что-то таящим в себе.
— Вы меня простите… Вы, кажется, собрались уходить, — сказал Борис, входя в комнату и заметив на столе приготовленную шляпку.
— Ничего, ничего! В чем дело?
— Видите ли… Не знаю, как это вам сказать, но нам стало известно, что в субботу вечером была пирушка.
— Какая пирушка? У кого?
— У Сухоручко. Принимали участие в ней несколько наших ребят и несколько девочек.
— Тоже из наших?
— Из наших, — подтвердил Борис.
— Кто?
— Сухоручко, Саша Прудкин, Томызин, Косолапов и Рубин.
— И Рубин?
— Да, и Рубин.
— А что за вечеринка?
Борис неопределенно повел плечами, не то не умея, не то не решаясь ответить на этот вопрос.
— До вас мы это дело разбирать не стали, но… — сказал он наконец. — Одним словом, бюро решило известить вас. Направили меня.
