— Откуда ты знаешь? — вместо ответа спросил Вася.
— А ты скажи: это правда?
И вот уже нет ярости в глазах Васи. Они растерянны, жалки, беспомощны. Вася пытается высвободить руку, но теперь уже Валя держит ее и не выпускает..
— Скажи: правда?
— Пошел к черту! — с новой вспышкой ярости шепчет Вася и, рванув руку, убегает, оставив Валю одного под лестницей.
Прочитав заметку в стенгазете, Полина Антоновна в тот же вечер пошла к Трошкиным. На этот раз она не застала никого — комната была на замке.
— Какая жалость! — огорчилась Полина Антоновна.
— А вы кто будете? — спросила невысокая курносенькая женщина, открывшая ей дверь в квартиру.
— Я?.. — замялась было Полина Антоновна. — Я учительница.
— Васюткина учительница? Да вы пройдите! — женщина отворила дверь в свою комнату. — Сама-то она на вечернем дежурстве, а Васютка-то, может, и подойдет. Он совсем недавно выбежал. Присядьте!
Полина Антоновка секунду поколебалась, но искушение было слишком велико, и она вошла в комнату.
— Да вы садитесь, садитесь! — хлопотала соседка Трошкиных и, прогнав развалившегося на стуле кота, подала Полине Антоновне стул. — Уж очень она горячая! Я про мать-то, про мать Васюткину говорю. Я вот со стороны гляжу: ведь слово по-разному сказать можно. «Вася! Иди обедать!» Можно по-хорошему, а можно так, что от одного голоса душа в пятки уйдет. Я и ей иной раз говорю это, не смотрю, что она, как кипяток, горячая. Ну, разве ж можно так мальчика воспитывать? Ты держи его в строгости, без строгости ребенка воспитать невозможно, баловство одно. Но нельзя же стоять над душой, коршуном над ним висеть… «Так ты смотри! Ты так не делай! Ты не ходи! В кино? Зачем в кино? К товарищу? Зачем к товарищу?» И так — за каждым шагом, за каждой копейкой! На днях в магазин ходил, трех рублей у него не хватило. То ли потерял он их, то ли кассирша не доплатила. И — господи! Что тут было! И так за все — ругань и ругань! Тарелку копеечную разбил — ругань! Обещал прийти в девять часов, пришел в половине десятого — ругань! Чуть что провинился — ругань! Да не какая-нибудь, а чтоб пообидней да побольней: и идиот, и растяпа, и никудышный человек. А потом — слезы и самые жалостные слова: «И неблагодарный ты, и негодный ты, и заел ты мою жизнь, а я на тебя всю себя трачу, всю себя тебе отдаю». Ну, отдавать она, правда, всю себя отдает до донышка. Да ведь все с умом надо! Я и то ей говорю: вы — ученый человек, старшая сестра медицинская. А я кто? Я простая кондукторша трамвайная, я никаких курсов не проходила, а ребят тоже воспитываю. Они у меня тоже учатся: один — в шестых, а другая — в пятых. И тоже их в строгости держу, а сердцем чувствую: когда можно поругать, а когда и нельзя. На одной строгости тоже не воспитаешь. Да они что? Они маленькие, их и поругать не грех. А Васютка — парень! Жених!
— А как он к ней относится? — спросила Полина Антоновна.
— Он-то? — разговорчивая хозяйка на минуту задумалась. — Боится он ее. А любит! Нет, он ее любит! Да если б я на его месте была, да я… Не знаю, что б сделала! А он… Да от мальчишки, я так думаю, и требовать много нельзя! У меня у самой вот: и девчонка есть и мальчишка. Девчонка-то все ластится: «муля» да «муля». Это она так меня вместо «мамули» зовет. А сын… Вот он, — она кивнула головою на мальчика, — сидит и хоть бы что! Да и какой это мальчишка, если он лизаться будет? Так и Васютка! По-своему он тоже ласковый. Видишь, иной раз кипит в нем все, а ничего — держится!..
Полина Антоновна довольно долго просидела у гостеприимной кондукторши и многое узнала от этой словоохотливой и, видимо, рассудительной и участливой женщины. Теперь образ Васи Трошкина рисовался для нее совсем в другом свете, и вся его жизнь приобретала для нее характер одного из вариантов большой темы, которая постепенно складывалась в сознании Полины Антоновны и очень волновала ее, — темы о неразумной любви.
Бывают ли родители, которые не любят своих детей? Бывают, как бывают и другие уродства в жизни. Но уродство не есть закон. А если говорить о законе, каждый родитель по-своему любит своих детей. Но вот в этом «по-своему» и коренится причина многих уродств.
