— Мы много спорили с Ниной и, может быть, она на меня обиделась. Но и сейчас я должен сказать то же самое. Мы не на балу, и я не на вальс ее приглашаю. Что я могу сказать товарищу, то скажу и ей. Так я понимаю дружбу. Я считаю нечестным не указать на то, что считаю неправильным. А всю линию Нины Хохловой я считаю неправильной.
Борис четко и прямо изложил свои претензии к Нине: она не имела твердой, принципиальной, комсомольской линии; она не понимала сущности и смысла дружбы, не верила в цели ее и не желала бороться за них; свои личные обиды она перенесла на общее дело. Отсюда — отсутствие искренности и постоянные истерики: «Мы можем распрощаться!.. Мы можем уйти!.. Разрыв, разрыв, разрыв!»
— А что значит ее заявление здесь, на этом собрании? — спросил Борис. — «Если девочки согласны, и я согласна!» Это чистейший хвостизм, отсутствие принципиальности. Куда девочки, туда и я! Какой это руководитель? Разве руководитель может так рассуждать?
— Здесь, кажется, не комсомольское собрание и не перевыборы бюро, — проговорила Нина.
— Да, здесь не комсомольское собрание, но, Нина, от тебя в известной мере зависит наша дружба! Ты стояла между нами и девочками, ты все время твердила: «Я выражаю настроение класса». Сегодняшнее собрание показало, что это совсем не так. Ты не выражаешь настроения класса, а приспосабливаешься к нему. Почему я все это говорю? Потому, что наша дальнейшая дружба зависит от искренности. Значит, или Нина должна искренне перестроиться, или… Впрочем, здесь, кажется, не комсомольское собрание и не перевыборы бюро. Я кончил!
— Но на комсомольском собрании мы об этом поговорим! — крикнула Таня Демина.
— Это дело ваше, внутреннее! — улыбнулся ей Борис.
— Ну что ж? Голосуем? — опросил опять Игорь.
— Голосуем! — ответили ему со всех сторон.
— Кто за дружбу?
Все голосовали за дружбу.
— А теперь о практических делах. Как с монтажом? Сумеем ли мы теперь подготовить его так, чтобы включиться в избирательную кампанию?
Стали спорить: одни говорили, что трудно, много упущено времени, уроков много, не успеем; другие считали, что если приналечь, то монтаж подготовить можно. Об этом сказал и Валя Баталин.
— Может быть и трудно, но нужно сделать. Поможем друг другу — справимся! Пусть это будет первым испытанием нашей дружбы! — сказал он, страшно волнуясь и ни на кого не глядя.
Все ответили ему дружными аплодисментами.
На следующий день Борис пришел в школу под впечатлением вчерашней победы. Да и все ребята с увлечением и интересом обсуждали вчерашнее собрание.
И вдруг…
— Смотри! — Игорь дернул Бориса за рукав.
Борис посмотрел, куда указывал Игорь, и увидел Сухоручко в компании Рубина и Саши Прудкина. Заметив Бориса, Сухоручко кинул на него насмешливый взгляд и взял своих собеседников под руки.
— Что это? — спросил Игорь.
— Не знаю! — ответил Борис.
Потом об этом же спросил его Валя Баталин, Вася Трошкин, — поведение Рубина и Саши Прудкина поразило ребят.
Перед самым уроком, остановив спешащего куда-то Сашу Прудкина, Борис спросил:
— Саша! В чем дело?
— А что? — Саша невинными глазами смотрел на него.
— Ты на собрании был?
— Был.
— За бойкот голосовал? — Голосовал.
— Ну?
— Так это ж из-за девчонок было! А раз с девчонками помирились, так чего ж тут?
— Ты что? — не спуская с него взгляда, спросил Борис. — Ты это всерьез или в шутку?
— Да нет! Борис!.. В самом деле! Раз помирились…
— Врешь ты! Все ты понимаешь! — Борис повернулся спиною к Саше и пошел.
— Борис! Постой! Борис! — услышал он за собою встревоженный голос. — Да нет! Борис!.. Правда, я думал, что это главным образом из-за девчонок! А вообще… Вообще Лева говорит, что так можно не исправить человека, а совсем оттолкнуть!
— Какой Лева?.. Рубин?
— Рубин! Я тебе все расскажу. Я не хочу тебе врать, ты напрасно думаешь. Мы вчера шли с ним после собрания, ну и разговорились о всех наших делах. Он и говорит…
Рубин не отпирался. На тот же вопрос Бориса: «В чем, Лева, дело?» — он ответил:
— А в том и дело, что мы сделали ошибку. Бойкот — это, конечно, не мера!
— А ты голосовал?
— Я?
— Да, да! Ты!
— Нет. Не голосовал.
— А почему молчал?
— Не продумал… Не успел. Вы этот вопрос так быстро провернули, что я не успел и рта раскрыть.
— Продумать не успел или рта раскрыть не успел?.. Путаешь ты, Лева!
— А что мне путать? Ничего не путаю!
— И решил, значит, в индивидуальном порядке ошибку исправлять?
— Почему — в индивидуальном? А Саша?
— Да ведь Сашу-то ты настроил?
— Как это «настроил»? А впрочем, это неважно: я его настроил, он меня настроил, — неважно! Важен факт: комсомольцы понимают, что сделана ошибка. А раз сделана, ее нужно исправлять! И чем скорее, тем лучше! Вот и все!
Нет! Это далеко не «все»! Было совершенно ясно, что это только начало какой-то новой истории, в которой опять нужно будет разбираться.
Не дожидаясь никаких бюро и никаких собраний, сами комсомольцы стали разбираться в этом вопросе на переменах. И тогда выяснилась неожиданная деталь.
— Ты же сам говорил о бойкоте! — сказал Рубину его друг Миша Косолапов.
— Когда?
