Они сели в лодки: в первой были Арагорн, Фродо и Сэм, во второй — Боромир с двоими Хоббитами, в третьей — Леголас и Гимли, ставшие теперь неразлучными друзьями. Эльфы оттолкнули лодки от пристани длинными шестами, и течение подхватило их. Путники сидели молча, не шевелясь, не отрывая взглядов от удаляющегося берега, и им казалось, что Лориен уплывает от них, распустив золотые паруса на бесчисленных мачтах, а они остаются позади, в сером, плоском мире.
Так начался их путь по реке, все дальше на юг. Вскоре они очутились в водах Андуина, и прекрасный Лориен исчез из виду. Ветер затих. Птицы умолкли. Солнце светило сквозь туман, похожее на бледную жемчужину; потом оно угасло на западе, а тогда упали серые сумерки, перешедшие в беззвездную ночь. Большие деревья на берегу казались призраками, простирающими в туман свои узловатые руки. Фродо сидел и слушал слабый плеск и журчанье воды у бортов лодки или у корней прибрежных деревьев, пока глаза у него не сомкнулись и он не погрузился в неспокойный сон.
На рассвете Фродо проснулся и увидел, что лежит, тепло укутанный, под высокими, сероствольными деревьями, на краю бухточки у западного берега Андуина. Между голыми ветвями проглядывало серое небо. Гимли хлопотал у костра неподалеку.
Солнце было еще невысоко, когда они снова тронулись в путь. Никто в Отряде не спешил на юг; напротив, все были довольны тем, что Раурос, где им придется принимать какое-то решение, лежит еще в нескольких днях пути отсюда, и они предоставляли реке нести их по течению, совсем не торопясь навстречу грядущим опасностям. Арагорн тоже не торопил их, позволяя сберегать силы на будущее; но все же он настаивал, чтобы ежедневный путь начинался рано поутру и кончался лишь поздно вечером; сердце подсказывало ему, что Владыка Мордора не дремал, пока они медлили в Лориене.
На третий день пути местность вокруг изменилась: деревья постепенно исчезли, и на восточном берегу, до самой черты горизонта, виднелись, только унылые, бесформенные холмы, побуревшие, словно опаленные пожарами, не оставившими ни стебелька зелени, ни кустика, ни деревца. Это была Бурая Пустыня, обширная местность между южной окраиной Чернолеса и холмами Эмин Мюиля.
На западном берегу деревьев тоже не было, зато были обширные зеленые луга по склонам холмов. С этой стороны река заросла целыми лесами камышей, сквозь которые лодкам трудно было пробираться; темные султаны и метелки глухо, печально шуршали, колеблемые прохладным ветром. В просветах камышей, Фродо мог иногда увидеть травянистый, покатый берег, а за ним — освещенные солнцем холмы, а еще дальше — южную гряду Туманных гор, как темную, чуть заметную черту. В камышах пищали и возились мелкие водяные птицы, а раз или два путники слышали свистящий шорох лебединых крыльев и видели в небе летящий строй больших птиц.
— Лебеди! — воскликнул Сэм. — И какие большие!
— Да, — ответил Арагорн. — Черные лебеди.
— Какие пустынные, унылые места! — заметил Фродо. — Я всегда думал, что чем дальше на юг, тем теплее и веселее становится кругом, а зима остается позади.
— Но мы ушли на юг еще не так далеко, — возразил Арагорн, — и сейчас еще зима. Мы находимся едва в шестидесяти лигах южнее вашего Шира. Вскоре мы достигнем устья Лима: это северная граница Рохана, и в прежнее время все пространство между нею и Белыми горами принадлежало племени Рохиррим, Повелителям Коней. Это страна прекрасная и богатая, и нигде нет лучшей травы, чем здесь; но в эти мрачные дни редко кто селится на реке или бывает на ее берегах. Андуин широк, но стрелы Орков перелетают через него; а недавно, как я слышал, Орки осмелились переправиться через реку и напасть на стада и табуны Рохана.
Сэм тревожно переводил взгляд с одного берега на другой. Раньше деревья казались ему опасными, так как за ними могли скрываться враги; но теперь ему хотелось бы, чтобы деревья вернулись. Он почувствовал, что Отряд плывет слишком открыто по этой опасной реке, в легких лодках, среди берегов, на которых негде укрыться, если это понадобится.
В последующие дни это ощущение тревоги постепенно охватило весь Отряд, но они скрывали друг от друга его и старались думать каждый о своем. Фродо вспоминал прекрасный Лориен, его золотые кущи, светлые ручьи и сияющее небо. Леголас уносился мыслями в свои родные леса под летними звездами.
Гимли размышлял о том, какое золото его пещер будет достойным вместилищем для подарка Галадриэль; а Мерри и Пиппину было не по себе, так как Боромир часто бормотал что-то про себя, иногда хватаясь за весло, чтобы подвести свою лодку поближе к лодке Арагорна. В такие минуты Пиппину, сидевшему на корме, казалось, что он видит в глазах Боромира, устремленных на Фродо, какой-то странный блеск. Но хуже всех было Сэму: хотя лодка перестала казаться ему такой опасной, какой он привык считать ее, но сидеть в ней было холодно и неудобно, — особенно потому, что ему не позволяли браться за весло, и он мог только смотреть на пустые, унылые берега и на серую, холодную воду.
