Хоббиты на мгновение обрадовались ей, но Голлум упал ничком, бормоча проклятия Белому Лику. И тут, взглянув в небо, Фродо с Сэмом увидели, что со стороны Мордора мчится словно какое-то облачко, потом черная тень, потом что-то большое, крылатое и зловещее. Оно промелькнуло мимо луны и с воплем устремилось на запад, обгоняя ветер на своих быстрых крыльях.
Они тоже упали ничком, прижимаясь к холодной земле. Но страшная тень закружилась и вернулась, проходя теперь ниже, прямо над головами, всколыхнув камыши взмахами крыльев. Она исчезла в стороне Мордора, а следом за нею устремился ветер, разгоняя туман. Теперь все необъятное пространство Болот Смерти, до самых гор вдали, лежало открытое, и луна заливала его своим светом.
Фродо и Сэм встали, протирая глаза, как дети, испуганные страшным сном, но Голлум не шевелился, словно сраженный молнией. С трудом удалось им поднять его, но он снова упал, прикрывая себе голову.
— Призраки! — стонал он. — Крылатые призраки! Они видят все, все, от них не скроешься! И они расскажут Ему! Он увидит, Он узнает… Аххх, Голлум, Голлум, голлум! — Только когда луна начала заходить за вершины холмов, он решился встать и двинуться дальше.
С этой минуты Сэму стало казаться, что Голлум снова переменился. Он стал еще льстивее и подобострастнее прежнего, но Сэм улавливал у него в глазах странный блеск, особенно при взгляде на Фродо; и прежняя манера говорить возвращалась к нему все чаще.
Но у Сэма были и другие тревоги. Фродо казался все более и более усталым, до изнеможения. Он не жаловался, он вообще не говорил почти ни слова, но вид у него был такой, словно его гнетет тяжесть, возрастающая с каждым шагом; и он двигался так медленно, что Сэму часто приходилось останавливать Голлума и ждать, пока он их нагонит.
С каждым шагом, приближавшим его к Вратам Мордора, Фродо чувствовал, что Кольцо у него на шее становится все тяжелее и пригибает его к земле. Но еще мучительнее этого было влияние Ока — нарастающее ощущение злобной воли, стремящейся преодолеть все преграды между ним и собою, заглянуть ему прямо в душу и завладеть ею. Фродо ясно чувствовал, где находится средоточие этой воли: так, даже с закрытыми глазами, человек знает, с какой стороны светит солнце. Он шел навстречу этой силе, и она ослепляла его.
Голлум, вероятно, тоже ощущал нечто подобное; но что творилось в его жалком сердце, где сталкивались воля Темного Владыки, стремление к Кольцу и власть клятвы, вырванной у него страхом перед мечом Фродо, — этого Хоббиты даже не пытались себе представить. Каждый из них был достаточно занят собственными мрачными мыслями.
Наконец, на пятый день странствований, они вышли из Болот и очутились на Ничьей Земле — полосе суши между Болотами и Мордором, израненной, исковерканной, умерщвленной до конца. Даже на Болотах Смерти была какая-то зелень, какая-то болезненная тень весны; но на этой мертвой земле не росло ничего, даже лишайников и плесени, питающихся гниением. Воронки и впадины были заполнены лишь пеплом и зыбучими песками; а среди них высились холмы и груды шлаков и камней, опаленных огнем или покрытых ядовитыми пятнами, похожих на какие-то отвратительные надгробия.
Утренний свет разливался все шире и ярче по этой зловещей пустыне, а они все не могли набраться храбрости, чтобы пересечь ее. Свет казался им враждебным: он открывал их для взглядов Мордора и показывал всю их беспомощность. Не в силах двинуться дальше, все трое спустились в обширную, глубокую яму с покатыми склонами и какой-то маслянистой, радужной лужей на дне; они решили прятаться здесь до сумерек и надеялись только, что яма защитит их от пронзительного взгляда Врага. Смеагол уснул сразу же; Хоббиты решили держать стражу по очереди, но сами не заметили, как тоже уснули.
Но вдруг Сэм проснулся: ему показалось, что кто-то зовет его. Был уже вечер. Фродо спал, соскользнув почти на дно ямы. Голлум сидел над ним на корточках и говорил сам с собою, вернее, в нем спорили вслух Смеагол и Голлум, и голос у него был то внятный, то шипящий; а глаза светились то бледным, то зеленым блеском.
Сэм прислушался, не двигаясь, глядя из-под полуопущенных век. Шипящий голос — Голлум — требовал отнять Сокровище у спящего; голос Смеагола возражал ему, но с каждым разом все слабее.
— Смеагол обещал, — говорил он. — Я обещал служить Хозяину.
— Так возьмем Сокровище, — настаивал, шипя, Голлум, — и будем хозяином сами. Хоббит отнял у нас Сокровище; мы ненавидим его!
— Но не этого Хоббита! Он хороший, он говорил со мной ласково, он снял с меня злую веревку.
— Нет, и этого! Всех, кто владеет Сокровищем. Мы возьмем Сокровище себе!
— Но Он увидит! Он отнимет его!
— Не увидит. Мы должны взять Сокровище!
— Но для Него?
— Нет, для нас. Тогда мы станем сильнее всех, сильнее Его! Мы будем Владыкой, Единственным! Будем есть свежую, сладкую рыбу трижды в день. Мы должны взять его!
— Но их двое, — с последним усилием возразил Смеагол. — Он проснется и убьет нас. Не надо сейчас.
