В наш вагон на ходу ворвался офицер в погонах капитана артиллерии.
— Ло-о-ра! Сестренка!
Он поднял ее и понес на руках.
На перроне — крики, слезы радости. Я выскакиваю из вагона.
— Вера!.. Родная!.. Друг мой!..
Мы долго стояли обнявшись. Щека к щеке. Молчали. Какие тут могли быть слова!..
— Борька!.. У тебя чемодан?.. Ты что привез?..
— Все твои письма, дорогая! Тысяча сто восемьдесят четыре письма и… накомарник!
Апрель пятьдесят шестого года…
Москва все больше и больше строится. В первые месяцы после возвращения шел я, бывало, по улицам, площадям столицы — все знакомо, сколько раз тут хожено, а все как бы впервые раскрывается передо мной. Когда же встречаюсь с товарищами, кажется, только вчера их видел… Все время в душе ощущение нового. Задумана с Мишей Пенкиным новая пьеса. Живем с Верой в новом доме. Новый письменный стол вплотную стоит к балконной двери. В нашей комнате много света, солнца. Ежедневно в почтовом ящике — газеты, письма, приглашения на просмотры спектаклей, фильмов…
Вот и письмо из Ленинграда: вернулся Четвериков!.. Можно ли медлить?.. Беру тетрадку с поэмой о Ленине, мчусь на вокзал. Билетов нет. Объясняю дежурному, в чем дело. Он недоверчиво выслушивает, но все же выдает бронь на скорый поезд. И я — в Ленинграде.
Десять лет назад расстался с ним… Иду по Невскому, всматриваюсь в прохожих. Вдруг увижу знакомых?.. А знакомыми кажутся все…
«Дом книги»… Когда-то здесь было, теперь закрытое, отделение «Молодой гвардии». Как не зайти?.. Поднимаюсь на четвертый этаж… Да ведь сегодня воскресенье! Никого нет… Жадно читаю оставшуюся издательскую вывеску… Вспоминается послеблокадный город… С трудом созданное отделение… Первые авторы, первые книги…
Но скорее, скорее к Четверикову!
Петроградская сторона… Кировский проспект… Волнуясь, нажимаю кнопку звонка. Дверь открывает Борис Дмитриевич. Он в пижамной куртке, совсем уже седой после одиннадцати лет заключения.
Крепко обхватываем друг друга за плечи.
— Что-то я вас давно не видел? — смеется Четвериков.
— Как давно? Всего двенадцать лет! — улыбаюсь я.
Проходим в комнату. Я возвращаю Борису Дмитриевичу его тетрадку.
Он дрожащими руками берет ее, прижимает к груди и тяжело опускается на кушетку.
…Мы стоим около опустевших книжных полок.
— Ни одной моей книги не осталось… А ведь их было тридцать пять! — восклицает Борис Дмитриевич. — Забрали!.. Во всех библиотеках конфисковали, а потом уничтожили книги «врага» — труд целой жизни!.. Эта тетрадка поможет мне закончить поэму. Я решил назвать ее: «Моя Россия»… Случайно сохранились и листы начатого романа о Котовском… Вот они, видите?.. Почему-то при обыске на них не обратили внимания и раскидали по полу… Топтали их… Я уже подклеил, расправил… Первое время был каким-то одичавшим. Боялся отходить далеко от дома, на улицах робел, никак не мог привыкнуть к свободе передвижения, все мерещились запретки… Очутился как-то у Пяти углов и был изумлен: «Пять углов?.. И Пять углов целы!.. И весь Ленинград такой же, как был, даже еще краше!»… Я избегаю думать, что нет всех моих книг, что я снова стал как бы начинающим писателем!.. Уселся за «Котовского»… Хоть и шестьдесят уже стукнуло, а чувствую: проживу еще долго!.. Но вот кто поможет— и в силах ли теперь? — вернуть жизнь моим старым произведениям? Они и сегодня могут хорошо послужить молодежи… Ведь реабилитация писателя — это не только восстановление его доброго имени, но и возвращение его книг читателям… Разыскать их почти невозможно. Но все же попробую…[47]
Полный светлых впечатлений от встреч в Ленинграде, возвращаюсь в Москву. И в то же самое утро достаю из почтового ящика номер «Правды». Раскрываю третью страницу «… статья Тодорского: „Ленинская забота о ростках нового“». Значит, Александр Иванович дома!
Прочитываю статью залпом. Тодорский вспоминает восемнадцатый год, Весьегонск, свою книжку «Год — с винтовкой и плугом», оценку, данную Лениным… Вот и клише книжки!
Бегу в справочное бюро. Узнаю адрес, квартирный телефон Тодорского. Звоню.
— Александр Иванович?
— Так точно.
— Горячо приветствую! Только что прочитал в «Правде» твою статью!
— Понравилась?
— Великолепная!
— Писал от души, товарищ.
— Чувствуется.
— А кто это говорит?
— Не узнал?
— Никак нет.
— Эх, Александр Иванович!.. Ты же редактировал мои жалобы, читал свою поэму о комсомолке Уле…
— Борис Александрович?!
— Конечно!
— Да боже ж ты мой! Здравствуй, дорогой!.. Я вчера в «Правде» правил гранки своей статьи, а главный редактор спрашивает: «Кто из литераторов был там с вами?» Я назвал тебя. А он говорит, что ты уже года два как вернулся. Все в порядке? Жена здорова?
— Здорова. Все в порядке. Как ты?
— Отлично! Восстановили в партии. Генерал-лейтенант запаса. Ты понимаешь или нет?!
— А что я тебе говорил? От всего сердца поздравляю! Надо увидеться.
— Непременно. Но сейчас не могу. Ты слушай, слушай, товарищ! Сегодня уезжаю из Москвы, в лагерь.
— Куда-а?
— В Караганду! В лагерь! Еду членом правительственной комиссии. Понимаешь или нет?
— Ой как понимаю! Это же прекрасно! Это…
