– Ну что ж, Исава, – проговорил он. – Посмотрим спектакль, раз уж мы тут. Некоторые за вход сюда два рё да три бу отдают.
– Поразительная сумма, – пробормотал я. За такие деньги можно приобрести на рисовой бирже три здоровенных мешка с необрушенным черным рисом. И нанять десяток носильщиков, чтобы унести его с собой, – и ноги у них будут подгибаться…
– Да уж, просто удивительно, как иные переплачивают порой, – усмехнулся Нагасиро. – Непостижимо сколько. И я бы столько платил, только не хочу родителей довести до нищеты.
Нагасиро провел меня в зал, заполненный сидящими на циновках зрителями, за задние ряды, где мы встали у кедровых четырехгранных колонн, от которых было видно все, а спектакль уже начинался со стука звонких деревянных колотушек, от звука которых замирало сердце, и заунывный напев чтеца завел свой рассказ о временах далеких и местах отдаленных…
Пьеса была о злоключениях Сугавара-но Митидзанэ, сосланного в далекий край на Кюсю, и его верной вишне, перенесшейся в его далекую ссылку из воспоминаний детства. Печальная история.
И где-то к середине я понял, что это не новое переложение ученического рассказа о злоключениях древнего царедворца, это злободневное иносказание, рассказ о судьбе людей, мне небезразличных, это нашего сосланного господина представляли здесь в виде Сугавара-но Митидзанэ, что томился теперь в одиночестве в изгнании. А вишня – вросший в землю родины воинский дом его, что не сдвинется с места и не перенесется, конечно, на далекий север, чтобы поддержать господина в его одиночестве, потому что деревья вернее людей…
Видеть такую интерпретацию было неожиданно и больно.
Я даже оглянулся, ожидая увидеть шпионов Ставки за спиной, что будут вязать всех и каждого за созерцание столь злободневного и нелояльного зрелища. Но никого там, конечно, не было. То ли никто из тех, кому следовало по должности, не различил этого злободневного иносказания, то ли не счел это важным…
И я смотрел дальше, до самого конца.
После того как актеры покинули сцену, Нагасиро отвел меня на встречу с нанимателем. К господину Сарувака.
– Приветствую вас в нашем театре, – поклонился Сарувака при новой встрече, одеяние его было уже другим, но также неимоверно цветастым. – Нагасиро сказал, что вы человек надежный, воспитанный, на вас можно положиться. Наш хранитель мечей болен, и ему требуется замена. Согласитесь ли вы оказать нам услугу заместить его на время? На месяц?
Временная должность театрального надзирателя? Сидеть у входа и следить, чтобы публика сдавала мечи при входе на хранение? Принять этот неожиданный дар судьбы или отказаться от этого сомнительного благодеяния? Но мне нечем было перебирать. Я согласился молча, с поклоном.
Меня представили главному театральной охраны, Хаясу. Это оказался тот здоровяк, стоявший на входе для актеров. Под началом у него была еще пара дюжих парней, вооруженных дубинками. Мы условились, что я приду утром к началу первого представления.
Всю ночь после того я думал, примерял на себя странное впечатление, неукладывающуюся мысль, что принес ли я присягу странному многоликому сюзерену, танцующим жрецам, театральной труппе или я наемник вроде поденных крестьян самого подлого рода?
Так начался мой труд в театре «Сарувакадза», в месте странном, но захватывающем.
И моя служба там оказалась нелегкой.
Мое место было недалеко от входа – небольшая обшитая бамбуком комната с вертикальными подставками под мечи. Над мечом кленовая бирка с выжженным раскаленным прутом номером. Посетитель входит и сдает мне свой длинный меч, получая бирку взамен, до самого момента, когда будет покидать театр, и только тогда получит меч обратно. Хаясу и его люди присматривают за прочим.
– А если кто будет упираться, – наставлял меня Хаясу, – покажите на эту доску с указом Ставки, там все написано. Вход в театр с длинными мечами запрещен для всех званий.
Все было понятно и просто. И сложно.
Театр оказался местом, которое никогда не спит. Спектакли начинали показывать вскоре после восхода солнца, и продолжали весь день, и заканчивали глубокой ночью в свете развешенных в зале обтянутых белой бумагой пузатых фонарей с размашисто начертанным названием театра. И ночь не прерывала постоянного движения. Работники сцены снимали черные маски, скрывавшие белые лица, а также скидывали черные балахоны, скрадывавшие их появление на сцене, и начинали строить новые декорации для новых спектаклей. Являлись актеры. Шли репетиции. И так до утра. А там с боем барабана начинался новый день.
