И, похоже, в этом городе зрелищем могло стать что угодно, даже смерть, смерть кого угодно, в том числе и моя.
Это оказалось знание, которое я был не рад приобрести.
А потом из скрытого коридора за широкой спиной Хаясу украдкой поднялась занавеска и оттуда выскочила донельзя смущенная та купеческая девица, которую искали, да так и не нашли, Окин, и, мелко, но изящно переставляя ножки в своем узком лимонном фурисодэ, помчалась мимо нас всех к выходу, не поднимая глаз, коротко кланяясь всем встречным.
Я удивленно проводил ее взглядом. А она откуда тут и как здесь взялась?
– Канкуро, – гулко произнес Хаясу. – Тебя ищет хозяин.
Я оглянулся и заметил за занавесом юношу, совсем молодого.
Он, изящный, тугой и гибкий, как только что законченный веер, и так же еще ничем не запятнанный, настолько довольный собой провожал убежавшую девицу взглядом, что стало понятно – они там, за занавеской, не стихи на вэньяне слагали…
– Ничего, отец упорный, скоро найдет, – легкомысленно ответствовал юноша, подтягивая широкий узорчатый пояс на шелковом серебряном кимоно, как-то очень раскидисто, разнузданно расписанном алыми лапками паучьих лилий.
– Ты пронырливый, – произнес неподвижный Хаясу, видимо, признавая очевидное. – Но настанет день, и твоей пронырливости уже не хватит.
– Так помолимся, чтобы он не настал никогда! – ответствовал юнец, возвращаясь в коридор, открытый только для актеров труппы, и скрываясь за бамбуковой занавесью.
Угрюмое, недовольное молчание Хаясу провожало его.
Так я впервые и увидел Накамура Канкуро Первого.
Точнее, впервые увидел вблизи и без грима, потому что он был солнцем и луной этой сцены и игра его блистательным сиянием осеняла этот театр. Он был приемным сыном самого господина Сарувака, радость и горе своего отца, герой-любовник на сцене и за сценой, юный Канкуро.
И он отчаянно обожал ходить по грани. И часто, как и в тот раз, за ним оставались следы крови.
Он обожал поддевать людей на когти ярко выраженных чувств. Дамы млели от одного его вида, а их мужья мрачнели на глазах. Он сиял, как солнце. Нагасиро готов был убить за обноски с его плеча и воскурять благовония перед его гримерной.
У меня он вызывал только искреннее возмущение, но никто меня не спрашивал.
А Коноикэ не забыл о нас. Он явился на следующий день, да не один, и даже не с двумя. Их было десятка два.
– Ну, кто это был? – гулко задал он единственный вопрос.
– Один из этих, хозяин, – угрюмо ответил один из его подручных. А это же как раз тот, что намедни зарубил человека на задах театра, Камисори-Бритва, кажется. Понятно. Дело в пропавшем на время хозяйском имуществе – та девица, уже не раз купленная и перепроданная. Пропадет и Канкуро, если этот до него доберется. Такие люди не ценят совместного пользования.
Господин Коноикэ окинул не спеша невыразительным взглядом прихожую театра, Хаясу с его парнями, даже меня заметил у входа в хранилище и коротко бросил:
– Сарувака ко мне.
И удалился в один из чайных домов поблизости. А свору свою во главе со своим покупным убийцей оставил на входе. Чтобы не забыли, значит, кто сюда явился.
И вот стоят они и парни Хаясу друг против друга, взорами рост друг друга мерят, ощупывают пальцами рук бронзовые узоры на поверхности цубы своих мечей, и ясно, что дело не кончится ладом. Я сам не заметил, а рука уже лежала на ножнах у рукояти меча.
А там из зала, почуяв неладное, и Нагасиро с его единомышленниками, утонченными ценителями всего прекрасного и острого, быстро собрались.
Господин Сарувака, внезапно выскочив из коридора, едва не вызвал необратимую поножовщину.
– Тихо все, – гулко пророкотал Хаясу. – Хозяин с гостем говорить будет.
Пришлая свора расступилась, но уходить явно не намеревалась.
Господин Сарувака сглотнул, но вступил в этот враждебный коридор. Хаясу бестрепетно пошел следом.
– Я иду с вами, – поднялся я со своего места.
Хаясу едва заметно кивнул. И мы пошли. А я с ними. Зачем мне это? Ну, не воткнут в спину Хаясу меч украдкой, это я пригляжу. А от остальных Хаясу, кто знает, наверное, отобьется…
А Нагасиро пошел следом за нами уже без спроса. Никто его не остановил.
Мы вошли в чайный домик.
– Садись, Сарувака. – Взгромоздившийся боком за хрупкий чайный столик Коноикэ кивнул на место напротив себя. Сарувака сел. Мы остались стоять.
– Я думаю, ты забыл, кому обязан этим местом? – процедил Коноикэ. – Почему тут стоит твой театр и стоит без горестей до сих пор? Чьи тут деньги и чья земля?
– Господин Коноикэ…
– Твой выкормыш, несмотря на все, что я для тебя сделал, плюет мне в чашку с рисом!
– Господин Коноикэ, тут не было злого замысла, он просто не знал…
– Мне что, – угрюмо спросил Коноикэ, – на каждой моей девке надо огромную печать поставить: «Собственность торгового дома Коноикэ», как на грузовой барже, чтобы ему заметно стало? Чего он не знал? Как и что устроено в этом мире? Я вон даже сторожа за нею послал! И что? Ты меня слышишь, Сарувака?
