- Здравствуй, - сказал он и нежно взял меня за руку, будто не верил, что это я.
- Вась, а зачем немец здесь?
- Не бойся, это хороший немец. Ему велели меня расстрелять, а он показал рукой: мол, беги. Я и ушел, а он вверх выстрелил, чтобы свои подумали, что он убил меня... Жалел меня? - спросил Васька, не выпуская мою руку, и я почувствовал, что он соскучился по мне.
- Я ходил тебя выручать, да немец с толку сбил, - и я рассказал про ножик. - Я не боялся, Вась, ей-богу не боялся. Если бы не ножик, я бы ему стукнул саблей...
Васька умехнулся кривой губой, вздохнул и сказал:
- Били меня немцы, ох били...
- За что, Вась?
- Поймали с пачкой листовок, хотели допытаться, где взял. Скажу я им, как же...
Васька поморщился, поднял рубаху и показал мне спину. Сердце у меня зашлось от жалости. Багровые черные рубцы пролегли крест-накрест на его теле. Тетя Матрена, охая, кинулась чем-то смазывать Васькины раны, обернула ему спину полотенцем. Потом Васька подробнее рассказал о том, что с ним было:
- Поймали меня и спрашивают: «Откуда листовки?» - «Ничего не знаю». «Говорить! Иначе будет делать больно». Сорвали с меня рубаху, привязали руки к лавке и давай плетками хлестать. «Будешь сказать?» Я глаза зажмурил, зубы сжал. Молчу. «Будешь сказать?» Я терпел, терпел и говорю: «А мне все равно не больно!» Конечно, это я назло так сказал. А было больно... Пришлось терпеть. Если бы я заплакал, они бы подумали, что я боюсь. Еще бы немного, и не стерпел...
- Подальше, подальше заховай, - услышал я голос дяди Митяя, оглянулся и увидел, как он подавал немцу пачки листовок, а тот запихивал их к себе за пазуху.
Немец что-то лопотал по-своему и размахивал руками. Все молча слушали его, но никто ничего не понимал. Только дядя Митяй кивал головой и говорил:
- Правильно, правильно.
- Ich bin auch Arbeiter![9] - кричал немец, показывая грубые, мозолистые руки, и все говорил, говорил...
Дядя Митяй продолжал кивать головой.
- Верно, правильно говоришь, товарищ.
- Товарич, корошо! - сказал вдруг немец и, подняв кулак, воскликнул: - Es lebe die Revolution![10]
Немец подошел ко мне. Узнал ли он меня или просто таким был добрым, но он опять вынул из кармана ножик и дал мне его. При этом он ласково погладил меня по голове.
Я не знал, чем отблагодарить немца за подарок, полез под сундук и достал пузырек с духами.
- На, возьми за ножик, - сказал я.
Немец улыбнулся и опустил мой пузырек в карман гимнастерки.
- Auf Wiedersehen![11] - говорил он, уходя, а у двери потряс кулаком и выговорил с гордостью: - Ленин!
Через два дня рабочие в городе восстали. Немецкие войска бросились бежать. Рабочие преследовали их. Я тоже гнался за немцами с камнем в руке. Я только боялся, как бы не попасть нечаянно в того доброго немца, который подарил мне ножик.
Эх, яблочко,
Куда котишься,
Ко мне в рот попадешь,
Не воротишься.
Было холодное утро поздней осени. Пушистые хлопья снега садились на мою непокрытую голову, плечи, руки. Я стоял босиком на снегу и дрожал от холода и радости. Я приплясывал на месте и никак не мог уйти в землянку. Пятый раз я перечитывал объявление, написанное красной краской на оберточной бумаге:
Дорогие товарищи!
Завтра, в 7 часов вечера, в бывшем киноиллюзионе состоится праздник первой годовщины Советской власти. Будет музыка (гармошка), туманные картины и танцы.
Вход бесплатный и только для трудящихся.
Мы с Васькой ждали этого праздника давно. Ходили слухи, что снова откроют школу, - как было не радоваться! Но вместе с тем я боялся, как бы не вышло чего-нибудь плохого. Дело в том, что вокруг города появились банды, и не было от них покоя. Особенно напугал нас один случай, который произошел два дня назад.
К нам пришел дядя Митяй - теперь он командовал в городе Красной Армией - и объявил, что буржуйская власть на Украине, Центральная рада, свергнута, а гетман Скоропадский убежал с немцами. Вместо него появился новый бандюга - атаман Петлюра, а кроме того, Махно. Они грозили рабочим расправой. Но мы назло всем «батькам» решили отпраздновать первую годовщину Октябрьской революции.
Первая годовщина... Год назад погиб мой отец и пропала мать. Разве это забудешь? Год назад я стал сиротой, и землянка по-прежнему была заколочена досками. Я туда не ходил, чтобы не растравлять сердце и не плакать. А горе комом стояло в горле. И только одно смягчало боль - дядя Митяй сказал: не напрасно погибли мои отец и мать, их смерть принесла рабочим победу.
