Рассуждения Федора и его меткие наблюдения сразу обратили на себя внимание Капланова.
Рядом с заповедником велись крупные лесозаготовки. Федор рассказывал о неумеренных сплошных вырубках кедрачей, после которых в тайге оставались целые оголенные площади.
— Ведь если кедру без всякой совести так половинить, — неторопливо, словно рассуждая сам с собой, говорил он, хотя Капланов видел, что прищуренные глаза его полны едва сдерживаемого негодования, — то он здесь сроду больше не вырастет. Ну пусть оставили на корню хотя бы третью часть леса, тогда бы еще молодая кедра в рост могла тронуться. Ей ведь и защита и тень нужна. А нынче сплошь пластают! Тут тебе заместо тайги голимый пустырь останется. И что оно получается? Мы, значит, заповедники охраняем, а они рядом почем зря тайгу выбивают. Мы вроде нетронутого острова в море-океане, а кругом нас делай что хочешь — бей, кроши… Да и сколь эту кедру на месте бросают — сказать нельзя! Дорог здесь нет, а к речкам не везде пробьешься. Лес валят, однако брать не берут, он и гниет без пользы. Кедру же выбирают на корню в первую очередь. Она ведь в воде не тонет, а многие другие породы зараз ко дну идут. И вроде никому невдомек, что кедрачи — это наш хлеб таежный. И люди, и звери, и птицы от него кормятся. Не станет кедры — край наш запустеет, зверь уйдет. Надо, Лев Георгиевич, похлопотать, чтобы закон вышел насчет кедры. А то ведь начисто сведут. Наши дети и внуки спросят нас, что вы смотрели, где вы были?
Тогда же вышел у них первый разговор про тигра.
— Батька мой — зверолов отменный, — сказал Федор, — дай ему волю, он всю тигру в тайге выловит. Однако я другую, чем он, думку имею. Какая же без тигры тайга останется? Вроде уж и красота нашей земли не та получится. Не зря Дерсу Узала тигру не трогал. Мой батька смеялся над Дерсу. Он дружил с ним. А тот ему говорил: «Моя амба стреляй нет: амба там иди, я — здесь иди. Тайга места много. Моя амба — трогай нет». Если бы не заповедник, пожалуй, начисто прикончили бы тигру. Как думаете, Лев Георгиевич?
Капланов расспрашивал его про повадки тигров.
— Тигра — зверь хитрый, — говорил Федор, — она иногда чужим голосом рявкнет, а догадаться про то нельзя. У меня случай был. Сидел я ночью на солонцах, хотел за зюбрами понаблюдать. Гон у них в ту пору был. Солонец-то в пади лежал. Зюбры, значит, с увала сюда и спускались. Вот слышу где-то зюбра заревела, а вслед ей кто-то вроде филина ухнул. Тихо стало в тайге. Потом опять зюбра закричала, совсем близко от солонца, только чудно как-то. Начнет правильно, по-зюбриному, а кончает обрывом «ух». Будто филин заодно с зюброй кричит. Гляжу — тень на увале мелькнула. Ну, думаю, зюбра меня учуяла. Просидел впустую до рассвета, никто на солонец не пришел. А как рассвело, поднялся на увал и свежие тигровые следы увидел. Догадался я тут, что ночью тигра голос подавала, хотела зюбру приманить. Я и то было поверил.
Капланов позавидовал Федору, что тот так много знал о тиграх. И когда начались сборы в тигровый поход и надо было выбирать себе помощника, он, не раздумывая, сразу назвал имя Козина.
На обратном пути в Ясную Поляну — это было в августе— Федор провожал его до перевала. Пройдя уремой вдоль Имана, они стали подниматься на сопку, покрытую смешанными кедрачами.
Козин остановился, приподнял лист крупного папоротника и, почему-то понизив голос, проговорил:
— Смотрите, Лев Георгиевич, вот мы и панцуй нашли. Это «сипие» — женьшень в четыре листа.
Капланов впервые в своей жизни видел женьшень. Из средины пальчатых листьев поднималась стрелка с гроздью ярко-красных ягод. Если бы не эти ягоды, наверное, бы и не отличить женьшень от разных лесных трав, росших здесь в тени папоротника.
— У старых промысловиков пословица была, — заметил Федор: — «царь лесных зверей — амба, а царь лесных растений — панцуй». Ну что ж, давайте его выкопаем?
Он выстругал две небольшие палочки, тонко заточил их, а потом приступил к работе.
Разрыхлив вокруг корня почву, он подрыл ямку и, вставив колышек, стал осторожно его трясти для того, чтобы осыпать землю и освободить от нее корень с длинными мочками. Потом с помощью заструганных палочек еще раз тщательно очистил корень и, сделав из куска кедровой коры короб наподобие конверта, уложил его туда, обернув мхом и присыпав землей.
Короб Федор перевязал травой и передал Капланову.
— Граммов на двадцать корешок. Возьмите, пригодится, может, полечитесь или просто для интереса кому покажете. В тайге и то вещь редкая теперь стала. Раньше по Сице в Тернейском районе его находили, а сейчас там и следов не осталось. Семена панцуя мы посеем. Пускай здесь потомство его растет.
Он расчистил от хвои и травы небольшую площадку под кедром и, разложив на ней красные ягоды женьшеня, слегка заделал их в почву.
— Стебель и листья панцуя, китайцы говорят, надо сжигать, — усмехаясь, произнес он, — панцуй, по-ихнему, бессмертный, и без присмотра оставлять в тайге нельзя ни одной его части.
Он развел небольшой костер, сжег в нем остатки растения, потом засыпал огонь землей и затоптал каждую искорку.
