Авторская позиция — это все, начиная с названия и кончая последней репликой последнего акта. Это поступок героя и его размышления, это сюжет, сам по себе являющийся концепцией действительности, концепция действительности, ставшая сюжетом.
И это герой, сам герой, прежде всего герой.
Значит, драматургия — это герой?
Конечно же.
А если героя нет?
Если «Ревизор», где один лишь положительный герой, да и тот — сам Николай Васильевич Гоголь?
Не так мало, между прочим.
Стало быть, дело не в балансе «положительных и отрицательных», дело не в том даже, кого избирает автор в качестве героя, дело опять-таки в авторской позиции, она решает, она — все.
У каждого драматурга, если он драматург-художник, есть не только свой голос, своя песня, своя поэзия, свой взгляд, есть не только свой закон драматургии, но и свой герой. Даже если драматург изменяет герою, он к нему так или иначе возвращается, и в этом — драматургия.
Наше современное, не слишком обширное и обильное драматургическое хозяйство, характерно тем, что оно представлено авторами разными, каждого из которых, если этот автор — художник, можно и должно судить по законам, им для себя поставленным.
Драматургия всегда была многоликой, и ни одна пьеса, ни один драматург не в силах выразить всю драматургию.
Чехов, беседуя с Буниным, заметил:
«Есть большие собаки, и есть маленькие собаки, но маленькие не должны смущаться существованием больших… и лаять тем голосом, какой господь дал».
Выражено по-чеховски — гениально буднично.
И в этой чеховской гениальной будничности — драматургия.
«Не спорьте с драматургом». Роль Платонова показалась Кириллу Лаврову с чисто актерской точки зрения не слишком выгодной.
Сухой. Немногословный.
«Суконный человек». «Чаще неприятный, чем приятный».
«В общем, решили мы с режиссером, который начинал работу над «Океаном», — рассказывает Кирилл Лавров, — «осимпатичить» Платонова. Все-таки положительный герой! Увидев наш черновой результат, Г. А. Товстоногов спокойно сказал, что Платонова можно сыграть и так. Только это будет 1001-й банальный характер «положительного героя».
И этой брошенной будто бы вскользь репликой весь «черновой результат» перечеркнул.
Уходя, добавил:
— Не спорьте с драматургом. Попробуйте понять Платонова, сложность его натуры, судьбы, личности… Сделайте его грубоватость, крутость чертами, связанными с сущностью характера. Ведь, в конце концов, его на самом деле любят матросы. Значит…
И, оборвав фразу, ушел.
Но этого было довольно.
Ключ был вручен — на ходу.
И на ходу — взят.
Лавров превратил роль — в характер.
На сцене и в жизни. Автор всегда чувствует великую неловкость, когда от него требуют сказать, в каком театре поставили лучше его пьесу.
Еще большая неловкость, если спрашивают, кто в этом спектакле — его любимый актер.
Во-первых, автор — не знает. Глаз настолько притерпелся, сперва в репетициях, потом на спектаклях, что истинные критерии бывают безнадежно утраченными.
Во-вторых, если и не утрачены и автор зорко видит, что что и кто кто, то вслух, да еще на людях, не скажет.
А если скажет, то родится новый, самый кардинальный вопрос: будет ли автор искренен?
До конца?
И вовсе не в лицемерии тут дело, не в боязни испортить отношения, будем исходить и из того, что автору может ведь быть присуща элементарная деликатность — стоит ли наносить травму одному артисту, интенсивно расхваливая другого. Впрочем, когда-то театральный критик А. Кугель писал: артисту мало, чтобы его расхвалили, ему надо, чтобы разругали его партнера. Шутка, конечно…
Несподручно и не слишком тактично петь оды одному спектаклю и молчком обходить другой.
Платить за труд черной неблагодарностью — достойно ли?
К тому же автор, оставшись наедине после утомивших его вопросов и размышляя, «по гамбурскому счету», о потерях и убытках, частенько становится похожим на гоголевскую Агафью Тихоновну:
«Если бы губы Никонора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича…»
И выстраивает, мысленно, гармонический спектакль, с идеальными исполнителями…
Но это, очевидно, столь же розовые мечтания, сколь и сам «идеальный герой».
После всех этих оговорок скажу ясно и прямо — работа Кирилла Лаврова в «Океане» выдающаяся.
Он в «Океане» такой, каким автор мечтал видеть Платонова.
Для автора — не частое счастье.
И это не значит, что не могло быть иных решений. Могли быть. И есть.
Например, работа Андрея Попова в Театре Советской Армии. Попов играл Платонова по-своему. Не просто талантливого офицера, не только личность нестандартную, светившуюся угрюмой незаурядностью, — играл будущего флотоводца.
