Да еще по дороге лопнула рессора.
Да еще стеснялась этого шика сама невеста, сравнительно не так давно покинувшая станицу Великокняжескую, где она ходила в деревянных башмаках.
Повез застенчивую свою любовь сначала в загс, а потом к себе, пир закатил для редакционных друзей на всю Европу и… на весь гонорар, прошлый, настоящий, будущий.
Когда, оробев, невеста шепнула ему: «Зачем все это? Я против такой роскоши», — весело возразил: «Такое бывает раз в жизни и должно быть обязательно красиво. Правда, денег у нас с тобой сейчас нет, но это дело наживное, главное, что ты моя жена и твоя корзиночка со всем приданым стоит под моим столом».
И потом, на той же белой лошади, терпеливо дежурившей у крылечка, увез невесту в свою нелегкую, бедовую и разную жизнь.
Впрочем, в Ростове видели Погодина не только с хризантемой в петличке.
Но и с карабином.
«Я поступил на работу в ростовские газеты, когда было очень холодно и голодно. Ох, как голодно! Ели первые в мире бутерброды с шрапнелью (крупа). Звонок в редакцию: «Немедленно спецкора». Бегу. Дисциплина! Мне выдают в Донпроудкоме карабин: «Стрелять умеешь?» — и пачку папирос в виде премии за активность».
С азартом вломился в драматургию — не вошел, именно вломился.
Шел с Анной Никандровной по Арбату (они уже переехали в Москву, Погодин ездил по стране с корреспондентским билетом «Правды») — остановились перед рекламным стендом.
Увидел анонс. Предстояла премьера пьесы Владимира Киршона «Рельсы гудят».
Киршона Погодин знал по Ростову — земляки.
Долго стоял перед анонсом.
— Ах, так! Если он может, то и я смогу; если он написал, то и я напишу. Ах, так!
Снимали они комнатку с верандой в Подмосковье, в Усове, свет там выключали в двенадцать. Погодин зажигал фитилек керосиновой лампы и писал почти ночь напролет — днем была журналистика, редакция.
Написал «Темп».
Журналистскую шершавость, неприглаженность, незавершенность сумел превратить в достоинство.
Грубое по видимости — в поэтичное по существу.
Понес пьесу в Театр Вахтангова.
Дебютанту поверили.
Взяли верх его одержимость, его чувство времени, его ухо, слышавшее музыку современной речи.
И — музыку революции.
Поверили.
А вместе с театром поверил в нового драматурга зрительный зал.
Как это неописуемо важно — поверили! И те, кто на сцене, и те, кто в зале.
И у Погодина выросли за спиной видимые только ему крылышки.
И он — взлетел.
Потом была «Поэма о топоре».
Федин в своих воспоминаниях о Погодине пишет, как он, Федин, ахнул:
«Поэма на сцене? И о чем же? О топоре!.. Кто не знает, как дорожит театральная касса заманчивой афишей. Но кому придет в голову заманивать зрителя в театр топором? Это отдавало шалостью. И, однако, шалость положила начало непрестанному успеху пьес до того неведомого драматурга».
Сам Погодин назвал свою «Поэму о топоре» просто.
Пьеса.
А вот ставивший ее на сцене Театра Революции Алексей Дмитриевич Попов, человек, чуждый экстравагантности, взял да и переделал жанр и окрестил «Поэму о топоре» по-иному.
«Патетическая комедия».
Верней всего драму называть драмой, комедию — комедией, а водевиль, скажем, — водевилем.
Но случается, однако, когда необходимы более точно отчеркивающие жанр определения.
Единого закона тут нет и быть не может.
И каждый драматург имеет право на свое определение того, что он написал.
Ведь и у Погодина в самом названии «Поэма о топоре» есть и своя драматургия.
И полемика — в самом названии.
Федин назвал это название — шалостью.
Да, и шалость.
Погодину вообще нравилась шалость в драматургии. В жизни — тоже.
Помню, радовался розыгрышу, учиненному нами, юными драматургами, приехавшими, это было еще задолго до войны, на какое-то драматургическое заседательское бдение. Оно длилось три дня подряд, речи были скучные, и мы, забавляясь, время от времени посылали в президиум записки: «Прошу слова. Калхас. Ленинград».
Как известно, «Калхас» — название чеховского рассказа о комике, заснувшем в театре в костюме Калхаса.
Но лишенному чувства юмора председательствующему разгадать незамысловатую нашу шутку оказалось не под силу, и он все три дня терпеливо приглашал выступить Калхаса. А Калхаса все не было. Мы рассказали в перерыве Погодину об этой шутке, он страшно веселился, а потом задумался и сказал:
— А знаете, на этом можно построить целую пьесу. — Помолчав, добавил: — Трагикомедию. Калхас! Великолепно!
Почему А. Д. Попов называл упрямо «Поэму о топоре» — патетической комедией?
Потому, мне кажется, что в этой формуле видел, как надо ставить эту пьесу.
