У меня есть несколько фото Лавренева. Есть Лавренев во флотском кителе, на борту корабля. Есть Лавренев, так сказать, официальный, в хорошо сшитом костюме, при галстуке. Есть Лавренев на садовой скамейке, в спортивном пиджаке. Есть Лавренев в длинной артиллерийской шинели, в смятой фуражке. Лавренев в редакции «Туркестанской правды», куда явилась к нему будущая Марютка… Аня Власова.
Двадцатые годы, их начало.
С милой застенчивостью, делая паузы, — сдержать волнение и спрятать его за нарочито будничную тональность, — прочла мне Елизавета Михайловна, вдова писателя, давние его письма.
Двадцатые годы, их начало и — начало их любви.
Тогда они еще не были женаты.
Письма были — о любви.
Они никогда и нигде не публиковались.
Я позволил себе, с разрешения Елизаветы Михайловны, процитировать несколько из них в пьесе из моего цикла «Художник и Революция», посвященной Лавреневу и его героям. Хочу привести две выдержки.
Вот — одна:
«Как много утеряно и растрачено в блужданиях по неудобной, клочковатой земле и как сжимается сердце в сознании того, что осталось дышать и жить с тобой так мало, когда можно полниться этой незаконной радостью всю жизнь. А может быть, так и лучше, так и надо. Может быть, для того, чтобы с такой небывалой остротой и ясностью почувствовать пронзительную силу настоящей любви, нужно было пройти трудной дорогой, через тернии… Может быть, дорогая».
Вот — другая:
«Любовь (с большой буквы «Л») сделала меня новым человеком. Даже сам о себе я смею теперь сказать, что я стал хорошим. Земно кланяюсь тебе за эту радость, за это воскресенье. Твой жених, возлюбленный и муж».
Любовь с большой буквы «Л»…
Как это точно для Лавренева-человека, для Лавренева-художника, они неотделимы.
Все было для него с большой буквы.
И прежде всего — Революция.
«Разлом» — пьеса, пронизанная раздумьями о революции, о народе, о месте интеллигенции и, по сути дела, о его, Лавренева, месте в революции.
Сохранилась в архиве сердитая рецензия на одну из многих рукописей, которые Лавреневу довелось читать. В рецензии есть фраза:
«Литература не танцкласс, где нужно делать два шага направо и не наступать на ножки партнерши».
Написано в 1958 году, за год до смерти…
Получив разрешение Одесского пароходства вернуться не в порт приписки — Одессу, а в Херсон, который отмечал восьмидесятилетие со дня рождения своего земляка, — корабль «Борис Лавренев» бросил якорь в херсонском порту.
«Борис Лавренев» побывал к этому времени в двадцати четырех странах.
Путешествует в Мировом океане музей Лавренева, на стоянках в иностранных портах вход в этот единственный в мире морской писательский мемориал — свободный для всех…
Найдены и разысканы, присланы друзьями Лавренева, его близкими экспонаты — трубка лавреневская, военно-морская фуражка, которую он носил, его рукописи, картины, которые он рисовал, фотографии и, разумеется, то, что остается от литератора, — его книги, его пьесы…
Давно замечено — книги, равно как и люди, имеют свою судьбу.
На флоте есть такой термин — живучесть корабля.
В блокаду, помнится, особенно острой была эта борьба — за живучесть корабля.
И корабли, выдержавшие это крутое испытание, сыграли серьезную роль в наступлении, взаимодействуя с пехотой, артиллерией, авиацией, танками.
Пьесы Лавренева, а особенно его рассказы, повести вышли победителями в борьбе за свою живучесть.
Он не был в школе равнодушных — не этим ли объяснить «живучесть» его литературных кораблей?
А может, еще оттого, что в паруса этих кораблей дует по-прежнему ветер Революции, Революции с большой буквы…
И сквозь ветер — голос мсье Мишеля:
— Мальчишка, люби революцию!
И — заскучал… Горький читает «Егора Булычова».
Едва ли не первое публичное чтение этой пьесы, отданной вскоре вахтанговцам. Во всяком случае, одно из первых.
Приглашены близкие люди. Несколько писателей и критиков-рапповцев.
Прочтена последняя страница.
Долгое молчание. Разумеется, благоговейное.
Однако один из критиков счел неприличной столь длительную тишину. И нарушил ее.
— Шаг вперед, Алексей Максимович.
Горький молча глянул на критика. Постучал карандашиком по рукописи.
И — заскучал…
Это рассказывал мне Михаил Чумандрин, бывший в числе гостей.
