Бодунов сидит с уголовником, после неудавшейся операции со скифским золотом, у себя в кабинете и «раскалывает». Этот не просто «одинокий волк», как сам себя называет вор, «раскалываться» никак не хочет. Хвастает своими кражами, щеголяет начитанностью — прочел всего Достоевского, даже Фрейда читал. Смеется, вспоминая, как Бодунов гонял за ним по крыше Перинной линии Гостиного двора, так и не догнал — «волк» утек…
И Бодунов тоже смеется… и — «раскалывает».
Мало-помалу, час за часом, «одинокий волк» рассказывает о себе все. Что там — все одно «вышка».
Так Бодунов узнает, что «одинокий волк» — когда-то одесский мальчик, у которого умерли в двадцатом году родители; мальчик жил впроголодь, проел все, даже тахту, на которой спал, стянул на кухне коммунальной квартиры две серебряные ложки. Тут же был схвачен. Отправлен в камеру, где сидят налетчики. Его там бьют. Укусил одного из бандитов за руку. Над мальчиком чинят жестокую расправу. Избитого, окровавленного, в полусознании относят в тюремную больницу. Оттуда выходит озлобленный звереныш.
Бодунов бесстрастно слушает рассказ-исповедь.
Затем берет билет на поезд в Одессу.
Проверяет дотошно все рассказанное Жаровым — все правда.
Тем временем приговор «одинокому волку» произнесен: расстрел.
Бодунов снова садится в поезд — в Москву. К Горькому. Добивается приема.
Теряет свою обычную сдержанность. С запалом описывает Горькому путь Жарова к «вышке». «Кто есть Жаров и кем бы мог стать».
Горький активно вмешивается в борьбу за жизнь Жарова. Расстрел заменен тюрьмой.
Бодунов следит за Жаровым, когда тот отбывает срок, вскоре сокращенный, и когда выходит на волю. Определяет на завод имени Карла Маркса токарем. Жаров женится. Тот же Бодунов достает жилищный ордер молодоженам — в бывшую людскую бывшего господского петербургского дома.
Жаров талантлив. И после нескольких лет работы на заводе бывший вор становится заместителем директора завода. Юрий Павлович вспоминает:
«И вот, когда я подарил ему свою повесть — называлась она тогда «Жмакин», — он дико обиделся, сказав: «Моя жизнь незаурядная, если так дальше пойдет, свободно могу до замнаркома дойти, а ты меня в повести только до шофера довел! Да и надо было обо мне без всяких там псевдонимов писать, в серии «Жизнь замечательных людей».
Во время войны Жаров командует танковым батальоном и погибает, сгорев в танке. Награждается орденом Ленина — посмертно.
Герман отказывается от этой биографии сверхвора. Пишет вора простого и, вероятно, поступает верно.
Вероятно, прав и живописуя своего Бодунова не эдаким конандойлевским сверхсыщиком, а обыкновенным человеком, но только лишенным напрочь душевного равнодушия. Обыкновенным человеком, но только влюбленным в свое дело. Обыкновенным человеком, но только делающим это дело талантливо.
Помнится, когда я впервые познакомился с Бодуновым и всматривался в него, прислушивался к его негромкой и сдержанной речи, следил за его повадкой, то и дело ловил себя на том, что видел в нем не его, Бодунова, а Лапшина, то есть не реальную фигуру, а литературный тип, созданный Германом.
Иначе говоря, я уже не мог не смотреть на Бодунова глазами Германа.
Да, Герман открыл тип, характер и, открыв его, опоэтизировал, вложив в него часть своего ума и своего сердца, сделал его нашим литературным современником.
Сам Бодунов — не Лапшин, а именно Бодунов — пришел в первые годы революции в Ленинград искать правды.
Он был тогда малограмотным пареньком, из глубинки, явился в город в овчине и лаптях.
Его отцу, входившему в комитет деревенской бедноты, кулаки отрезали голову.
В те годы Бодунов и стал работать в Чека.
С Дзержинским и у Дзержинского.
И запомнил заповедь Дзержинского — у чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова.
Эта заповедь стала законом для Бодунова.
Юрий Павлович познакомился с Бодуновым в начале тридцатых годов, обе свои повести напечатал — в тридцать седьмом.
Бодунов работал в эти годы в Ленинградском уголовном розыске.
Дзержинского давно уже не было в живых — он умер от разрыва сердца в двадцать шестом.
Герман шел по следам Дзержинского, как исследователь. Вникая в подробности его биографии, читал его тюремную переписку. Его стихи.
Художник ощущал жадную и острую потребность в герое, для которого, как и для него, заповедь Дзержинского была бы непреложным условием человеческого существования, законом жизни.
И он был несказанно счастлив, когда судьба свела его с прототипом героя. Герман не хотел писать человека, каким он, человек, должен быть.
Он хотел писать человека, который — есть.
И это был — Бодунов.
