«Петров позвонил мне из Москвы.
— Сейчас же запретите спектакль.
— Но…
— Один раз он был у вас учителем, сейчас он у вас машинист, а будет кем — хлебопеком? Послушайте — запретите!
— Евгений Петрович, дело в том, что…
— Я не Евгений Петрович сейчас. Я редактор «Литературной газеты». И если это безобразие не прекратится, мы «по вас ударим».
— Вы? Ударите?
— Мы! Ударим! И больно!
«Безобразия» прекратить я не смог, и «Литературная газета» ударила — да как!
— И было
Много позднее Петров рассказывал мне, как родной его брат В. П. Катаев спуску и послабления не давал нисколечко Ильфу и Петрову; когда они начинали писать. И заканчивал этот рассказ: «товарищ с товарища
Головко и Герман. Вскоре после войны, в одно из воскресений, за Германом и мною прислали длинную черную машину — едем в гости к адмиралу Головко.
Война хотя уже и позади, но и рядом.
Еще не странно видеть за рулем водителя в матросской ушанке, с черными погонами флотского главстаршины.
Живем ею, еще отчетливым ее эхом, ее беспощадной памятью.
Фамилия командующего Северным флотом, адмирала Арсения Григорьевича Головко тоже на слуху.
И прилагательное — «легендарный».
Северный флот — самый молодой флот страны — на краю земли. Скалистые берега и сопки, студеное море-океан, долгая-долгая полярная ночь.
И у самого молодого флота — самый молодой командующий.
— Танечка, ты видишь, милиционеры отдают нам честь…
Адмирал с длинными девичьими ресницами. С профилем испанского идальго.
Он и в самом деле «испанец». Под вымышленным именем Дон Алонзо ступил на палубу корвета, поднявшего флаг республиканской Испании. Бискайя, Гибралтар, Средиземное море, Картахена…
Вьющиеся волосы южанина, уже чуть-чуть серебрящиеся, оценивающий искоса, все регистрирующий взгляд серых глаз, вроде бы очень строгий, даже сердитый, а на самом деле очень мягкий, слишком мягкий для военного.
И эта мягкость во всем — и в грубоватой, насмешливой, непременной флотской интонации; и в нарочитом ироническом коверканье избитых патетических фраз, до которых он всегда был небольшой охотник; и даже легкое грассирование, дворянская картавость, странная у крестьянского сына, кубанского казака, краснопресненского комсомольца.
Красная Пресня вручила ему путевку на флот, еще стоявший на приколе. Так он стал военным моряком, пройдя все ступеньки лестницы, ведущей вверх, — от кубрика краснофлотца до салона командующего флотом. Думаю, карьера его. — у нас стыдливо побаиваются этого слова, но для военного карьера есть карьера, и, перефразируя Наполеона, стоит сказать, что плох тот матрос, который не хочет стать адмиралом, — так вот, думаю, карьера его не только военная. Был талант флотоводческий и был талант — человеческий, что на войне не менее существенно.
А в общем-то, биография обыденная — биография поколения…
Однако некая таинственность сопровождает его имя и до войны, и в войну, и после.
Может быть, это Испания, засекреченная, тайная, а может быть, долгая-долгая полярная ночь, а может быть, легенды, рожденные на краю земли, — ведь без легенд всюду скучно жить, а тут, на Баренцевом море, «повитом туманами», в особенности… А может быть, обаяние и привлекательность молодого адмирала… А может быть, и некоторые трагические обстоятельства его личной жизни: молодая жена умерла вдруг, почти в одночасье, в разгар войны, там, в Полярном, и весь флот видел, как мужественный адмирал рыдал, упав на крышку гроба…
А тут англичане привезли в Полярное экземпляр фильма «Леди Гамильтон» с Вивьен Ли в роли Эммы и Лоренсом Оливье — Нельсоном.
И кто-то из писателей, служивших на Северном флоте, пустил очередную легенду об адмирале — что и у него появилась своя леди Гамильтон и что она даже приезжала или прилетала в Полярное и якобы даже сделала ему в квартире панель из голубых якорьков…
Может, это все было и «красивой» неправдой… А может, и правдой…
Загадочный туман вокруг имени бывшего краснопресненского комсомольца сгустился еще плотней…
Но суть была не в леди Гамильтон, не в голубых якорьках.
Матросская молва каждому воздает свое.
Адмирал был любим.
Про то, что он сказал на одном корабле, знали все остальные в тот же день, а то и час.
И про то, как жестоко распек службиста-солдафона.
И как вывел из-под верной штрафной роты нашкодившего, но лихого моряка.
