Потом ему сказали соседи: было к кому. Ушла к руководителю ансамбля. Их "отношения" не составляли тайны. Алексей ещё лежал в больнице, а маэстро уже несколько раз ночевал у неё.
Душевный надлом, ощущение своей ненужности стали для бывшего фронтовика, а теперь инвалида, страшной явью.
Он остался один, совсем один. Отец умер ещё до войны, мать в 1943-м во время налёта советской авиации на Минск была тяжело ранена и вскоре скончалась, младший брат, призванный в армию перед самой войной, пропал без вести.
В то время не в ходу было слово "депрессия". К услугам психологов в таких случаях не обращались. Обращались чаще всего к бутылке.
И он запил. Да так, что полностью утратил контроль над собой. Оброс щетиной, ходил грязный, понурый. Но чаще лежал дома а, протрезвев, тащился в магазин не только за хлебом и кое-какими продуктами, но и за "опохмелкой".
Его инвалидной пенсии уже явно не хватало. Пришлось искать хоть какой-то заработок. Спасибо районному военкому, тоже бывшему фронтовику: помог устроиться в сапожную мастерскую. Работа в какой-то степени подтянула: как-никак определённые обязанности. И всё-таки несколько раз срывался.
... В тот холодный осенний вечер соседка Настя, знавшая Алексея до войны, увидела его лежащим на мокрой после дождя земле неподалёку от дома. Наклонилась. Дышит. А перегаром несёт, хоть нос затыкай.
Так, понятно... Стала тормошить его.
- Лёша, да вставай же! Ну что ты валяешься? Замёрзнешь!
Он приподнял голову, тупо посмотрел на неё.
- А я и хочу подохнуть...
- А я хочу, чтобы ты снова стал человеком.
Приподняла его. Подобрала костыли. Кое-как дотащила. Благо, жил на первом этаже. В его кармане нащупала ключ от квартиры. Открыла. Стянула с него влажную одежду, уложила на кровать...
Заглянула к нему поздним утром. Он уже встал.
- Ну что, отоспался?
Виновато опустил голову.
- Вчера малость перебрал...
- Твою малость на себе испытала. -- И уже властно: -- Ну вот что: с выпивками пора кончать! Ты же был нормальным мужиком. Встряхнись, Лёша! -- Взяла его за руку. -- Пока не исправишься, будешь у меня под домашним арестом. (Усмехнулась). Беру над тобой шефство.
Алексей растеряно молчал. И вдруг вырвалось:
- Бери!
Насте тогда было 28. Он помнил её ещё девчонкой -- приехала с родителями в Минск в 1930-м из белорусской глубинки. Потом по случайным оговоркам новых соседей догадался: бросив хозяйство, бежали от раскулачивания, а точнее, от высылки в северные края. Настин отец работал сторожем. В 1938-м его арестовали за "антисоветскую агитацию": на какой-то вечеринке в подпитии сказал что-то нелестное о колхозах. На следующий день Настя с матерью, выстояв очередь к окошку в городском управлении НКВД, пытались выяснить: где он, что с ним? Дежурный покопавшись в книге записей, передачу для арестованного не принял.
- Его уже отправили по этапу.
- Куда?
- Мне не докладывали. -- Закрыл книгу. -- Следующий!
Все их попытки хоть что-то выяснить, оказались тщетными. Был человек и сгинул. А к ним прилепился зловещий ярлык: "семья врага народа". Соседи и просто знакомые общаться с ними избегали: боялись "загреметь". И только с Левашовыми сохранились прежние отношения. Насте запомнилось...
Алексей, тогда широкоплечий, рослый парень, пришёл к её матери.
- Тётя Шура, у вас я знаю, крыша прохудилась. Давайте поправлю.
С собой принёс инструменты, кусок жести.
Поправил. В следующий раз отремонтировал примус.
Уже тогда "положил" глаз на Настю, стройную, немного игривую, во всяком случае с ним, как ему показалось. Улыбка у неё, действительно, была загадочной. Не Джоконда, о которой он тогда не имел представления, но всё-таки... Однако Настя его простодушных ухаживаний тогда не приняла. У неё уже появился жених, а она -- девица строгая.
И вот спустя семь лет судьба свела их снова. Настин жених погиб на фронте. Мать погибла во время бомбёжки оккупированного Минска советской авиацией. Жила этажом выше в том же двухэтажном деревянном доме, уцелевшим в лихолетье войны. Несколько дней подряд, взяв у Алексея ключ, спускалась в его квартирку -- наводила порядок: вымыла полы, выстирала и повесила занавеси, расставила на кухне по полкам посуду...
В первый же вечер приковыляв с работы и увидев итог её стараний, был приятно изумлён.
- Настюша... Ух, как ты здорово прибрала в моей хибаре! Сколько я обязан тебе за твои труды?
Хитровато улыбнулась:
- Всю получку.
- Как? -- не понял он.
- А вот так: до последнего рубля. Буду твоим казначеем. Так что о выпивке забудь. -- И показала ему фигу.
Столь решительный напор поверг его в замешательство. Какое-то время молчал. А Настя развивала наступление:
- С костылями надо расстаться. Завтра отпрошусь с дежурства (работала в больнице санитаркой) и пойдём в поликлинику заказывать протез.
Держась за ножку стула, придвинулся к ней, обхватил за талию, и притянул к себе. Она лишь вымолвила:
- Горе ты моё...
К нему уже вернулся дар речи.
- Настенька... Спасательный мой круг... И чего я, дурак, с этой бутылкой связался! Всё, с этим завязано! Будь моим казначеем. Будь! А с горем мы покончим.
