Вечером приехали на машине два мальчика. Старшему было лет двенадцать, а младшему - лет шесть. Они были родные братья из семьи русских эмигрантов. Они жили при партизанском отряде. Их отца и мать расстреляли немцы за связь с партизанским отрядом. Старший свободно говорил по-русски и по-французски, так как, учился во французской школе. Младший говорил только по-французски, но хорошо понимал русскую речь. Старший, его звали Жорж, стал нашим постоянным переводчиком в отряде. Это был светловолосый худенький мальчик с печальными серыми глазами. Он почти никогда не смеялся, так, наверно, сильно подействовала на него недавняя смерть отца и матери. Он как-то сразу привязался к нам и не отходил от нас ни на шаг, мы и спали вместе. Может быть, чувствовал он в нас что-то родное, что напоминало ему отца и мать, родную речь. Младший брат, в противоположность Жоржу, был смуглым, с тёмными волосами, подвижный. Мы никогда не пытались расспрашивать, как погибли их родители, не хотели тревожить воспоминаниями о трагедии.
В партизанском отряде, в который мы попали, было 200-250 человек. Он назывался "отряд капитана Макса" (groupe Max),был сформирован из жителей департамента Верхняя Марна (Houte Marne) и проводил рейды только в своём департаменте. Командовал отрядом Поль Картюрон. "Капитан Макс" - его партизанская кличка. Отряд был очень хорошо вооружён. Оружие у них было английское. У каждого автомат с рожковым магазином, несколько гранат, у каждого пятого - ручной пулемёт. При отряде был английский офицер, владеющий французским языком. Он был одет в английскую военную, офицерскую форму, на рукаве, в районе плеча, нашивка "Англия-Франция". В отряде имелась радиостанция, и англичанин держал связь с Лондоном. Через него шло снабжение отряда оружием и боеприпасами, которые, на парашютах, сбрасывали английские самолёты в заранее обусловленное место и время. Грузовые парашюты были изготовлены из цветного шелка, и каждый партизан носил на шее цветной шелковый шарфик. У меня был голубой платок, а на голове - большой зелёный берет. Каждый в отряде носил на правой руке повязку. Повязка изготавливалась из белого материала, на котором, по центру, был изображён прямой крест, справа и слева от креста цвета французского государственного флага: синий, белый, красный, а внизу надпись: "FFI Haute Marne", что в переводе движение сопротивления департамента От Марн. Если партизан с такой повязкой попадал в руки немцев, то его расстреливали. Но и партизаны не брали немцев в плен.
Дня через два после нашего пленения партизанским конвоем, нас спросили: "Будете воевать с оружием в составе отряда или будете помогать по хозяйству в составе отряда?" Не думаю, что это была только формальность, отдающая дань западной демократии. С человека, тем более, с иностранца, изъявившего добровольное желание взять в руки оружие, и спросить можно больше. Мы все, не раздумывая, попросили зачислить нас в боевые группы. После бесправия плена, уж очень хотелось чувствовать себя вооружённым, способным дать отпор любому, посягающему на нашу свободу. Мы, русские, остались неразделимой пятёркой, мы вместе бежали из плена. Нас повели на склад оружия. Там были винтовки, ручные пулемёты, автоматы. Всё оружие новое, английское. Шарль де Голль активно помогал партизанам. Мы все выбрали автоматы. Нам выдали и партизанские повязки. Теперь, попадись мы в руки немцев, разговор был бы коротким. Но мы стали полноправными бойцами отряда - грозой оккупантов.
Так мы были приняты в отряд французских партизан капитана Макса. Всё, казалось бы, произошло очень просто. И советские люди и французы воевали против общего врага - фашистской Германии. Почему бы и не принять пятерых русских парней, к тому же, бежавших из немецкого плена, в отряд сражающейся Франции?
Однако, потом, когда прошло много времени, когда для французов война уже закончилась, и мы жили на ферме капитана Макса, то от него мы узнали следующее. Сразу после нашего задержания, весь день и в течение всей ночи, когда мы спокойно спали, уверовав в свое спасение, штаб партизан заседал. На повестке дня стоял один вопрос: расстрелять этих русских парней или оставить их в живых?
Далеко не все в отряде партизан были простаками, готовыми верить на слово незнакомым, не французам, да ещё и одетым в поношенную немецкую армейскую форму. Много было и таких, что считали нас лазутчиками, завербованными немцами и подосланными в отряд с целью выведать его дислокацию и планы. Мы спали, а французы спорили, и были среди них такие, что требовали расстрелять нас немедленно. Конечно, отделавшись, таким образом, от нас, они обрели бы определённое спокойствие. Так было бы надёжнее, вернее и забот меньше.
