На следующий день я отправил Саше письмо. Не знаю, получил ли он моё письмо, но, при мне, он не приехал. Может быть, приехал позже, когда я уже уехал? А может быть, его подруга не передала ему письмо? Это как-то мало вероятно. А может быть, она его уговорила, и он остался жить с ней? Этот вопрос со мной на всю оставшуюся жизнь.
Наш сборный пункт отличался от прежних мест моего пребывания полной свободой. Никто нас не охранял, никто нас не контролировал. Можно было уходить и приходить в любое время суток. На нашем этаже было несколько больших комнат с кроватями. Был большой балкон-лоджия, во всю длину этажа, и с него мы любовались видом ночного города, видом его реклам. На этаже имелась доска информации на русском языке. Со сборного пункта отправляли партиями по 100–150 человек в другой, более вместительный пункт, а оттуда уже на Родину.
Дня три-четыре мы слонялись по городу, знакомились с его достопримечательностями. Город Нанси большой город. Он был местом пребывания правительства оккупированной зоны Франции. Заходили мы и в кино. Непривычно было, что, купив билет, можно было войти в зрительный зал и выйти из него в любое время. Ходили мы также и на ту улицу, на которой, и справа и слева, были одни публичные дома. Туда зазывали всех, проходящих мимо. Ответить зазывалам взаимностью мы не могли, на это нужны деньги, а у нас, их не было.
Через неделю нам объявили, что завтра утром у входа нас будут ждать армейские автобусы. После завтрака мы погрузились в эти автобусы и вскоре прибыли в большой палаточный городок у населённого пункта Воденау, в 14 километрах от города Шалон-сюр-Марн (Шалон на Марне). Поселили нас в большие армейские палатки с кроватями. Здесь мы прожили ещё дней десять. Каждый день привозили ребят с других сборных пунктов, пока нас не набралось порядка двух тысяч человек.
В последнюю ночь никто не ложился спать. Пили вино, пели песни до утра. С нами возвращались и гражданские, те, что были на работах в Германии. Среди них было много молодых симпатичных девчат. В эту ночь я впервые услышал песню «Синий платочек». Мне она очень понравилась. Пели несколько девушек, которые присоединились к нашей компании. Пели русские песни, пели украинские. Мы прощались с Францией, прощались с этой жизнью. Впереди неизвестность. Как встретят нас на Родине?
21 июня 1945 года нас погрузили, на американские грузовики, по 24 человека на машину, и привезли на аэродром города Реймс. На аэродроме нас ждали американские, военные, десантные самолёты марки «Дуглас». Аэродром был огромный, и самолёты стояли один за другим до самого горизонта. К каждому самолёты подходила одна машина, и все 24 человека по металлической лесенке поднимались на борт самолёта. Перед посадкой нас предупредили, что, если у кого есть оружие, то надо его сдать. На нашей машине таковых не было. Свой «браунинг» я сдал ещё перед отправкой на первый сборный пункт. Итак, 21 июня 1945 года в 8 часов утра, мы покинули Францию. В 10.40 мы произвели посадку на аэродроме города Пильзень в Чехословакии. Рядом с этим городом проходила демаркационная линия. По одну сторону были американские войска, по другую Советская Армия. Пильзень был у американцев.
С аэродрома нас, только мужчин, американскими грузовиками привезли на железную дорогу и погрузили в теплушки весьма длинного товарного поезда, который уже ждал нас. Вскоре мы двинулись на Восток. На окраине города, через реку, был железнодорожный мост. Со стороны города, на посту стоял американский солдат в начищенных ботинках, в отутюженных брюках, френче, рубашке с зелёным галстуком в цвет рубашки. На противоположном конце моста, на посту стоял русский солдат. Сапоги с кирзовым голенищами крема никогда не видели, гимнастёрка видавшая виды, перетянута брезентовым ремнём так, что низ гимнастёрки торчит веером. Разительная разница внешнего вида. Мы оказались в Советской зоне оккупации.
