В зоне мы жили в длинных землянках, в виде барака. Стены в земле были обшиты досками. Над землёй возвышалась только двускатная крыша, да фронтоны на торцах. В торцах же по два окна, через них видно кусок неба, и стену в земле. Отопление — две железные печурки у входа и в конце барака. По центру барака проход. Направо и налево двухъярусные нары с проходами, как в пассажирских вагонах, только без перегородок. Освещение по центру барака несколько тусклых лампочек. В проходах у стены, между нарами сбиты из досок некие подобия тумбочек. В каждой хранятся котелки, кружки, ложки на четырёх человек. В этих бараках мы спали, завтракали, ужинали, а по воскресеньям, и обедали из котелка на коленях. Баланду и чай выдавали через окно у кухонного блока. Надо было стоять в очереди на улице. Кормили плохо. В баланде, постоянно: мука, перловка, иногда рыба-треска, а большей частью, акулье мясо, которое привозили в бочках, рубленное кусками и засолённое.
В одном бараке размещалось человек 200. Когда нас привезли, бараки эти были уже обжиты. Лагеря в этой местности были построены вскоре после освобождения этой местности от оккупантов-немцев. Рассказывали, что до нас в этих лагерях жили пленные румыны, которых привезли около пяти тысяч, а освободилось — 600. Не выдерживали румыны — климат, питание. Со мной был такой случай. Когда я стоял в очереди за очередной порцией баланды, то потерял сознание и упал. Очнулся я на своих нарах, принесли ребята. Всё прошло благополучно, утром вышел на работу.
В бараках было много крыс и клопов. Крыс ловили чемоданами. В те времена у многих были фанерные чемоданы. Торцы из тоненькой доски, а верх и низ фанерные. Запирался такой чемодан на маленький висячий замок. Вот и в нашем бараке было несколько таких чемоданов. Крыс ловили так. Чемодан ставили на пол. Крышку открывали и подпирали палочкой с привязанной к палочке ниткой. В чемодан клали корку хлеба. Скоро появлялась крыса и залазила в чемодан. Дёргали за нитку, крышка захлопывалась. Закрытый чемодан заталкивали в пустой мешок, там крышку приоткрывали и крысу вытрясали в мешок. После этого мешком били о столб и выбрасывали убитую крысу. Это было своего рода развлечением. Клопов же было несметное количество. Достаточно было сесть на нижние нары, как они начинали сыпаться с верхних нар, попадая в баланду и в чай. Единственным спасением от них был мешок-чехол от матраца. Я залезал в мешок с головой, завязывал мешок изнутри, чтобы клопы не могли попасть ко мне через горловину. Дышать приходилось через матрац. Другого выхода не было. Однажды я видел такую картину. В пустом освободившемся бараке, где не жили уже больше месяца, весеннее солнце, через торцевое окно, освещало фанерную перегородку барака. На этом освещённом солнцем месте клопы сидели сплошным покровом, так плотно, что не видно было стены. Вероятно, они грелись. Такого я нигде и никогда раньше не видел.
В наших лагерях работали следователи контрразведки СМЕРШ (СМЕРть Шпионам). На допрос вызывали ночью. Днём на работе, ночью на допрос. Меня допрашивали две ночи часа по четыре. Здесь уже были специалисты! Не чета тому, который допрашивал меня в ПФП, в проверочно-фильтрационном пункте под городком Мостиска. Вопросов было много. Кто? Откуда? Где рос? Где учился? Как попал на фронт? Где, в каких частях служил? Номер части? Подразделение? Фамилия командира? Где попал в плен? Почему попал в плен? Где был в плену? В каких лагерях? В какое время? Откуда возвратился в Союз? И многое другое. Некоторых, после допроса, месяца через два, снова вызывали на допрос.
31 декабря 1945 года меня расконвоировали. Это означало, что меня, и ещё несколько десятков таких же, как я, перевели жить в точно такой же барак, что и раньше, но за зоной. Нам светило жить вне ограды из колючей проволоки. Выдали мне пропуск в «промзону». Это означало, что в ту зону, куда меня водили под конвоем, теперь я «добровольно» должен ходить по пропуску.
Как раз 31 декабря было воскресенье, и были выборы в какой-то там Совет СССР. Нам, «расконвоированным» выдали «бумажки» — удостоверения на право голосования. Сходили в соседний барак, там нас занесли в список и мы «проголосовали». Так что, всё правильно, 99,99 процентов проголосовали «за».
Теперь я стал писать письма домой, и получать письма из дома. Вот здесь, в лагере, но вне колючей проволоки, по свежей памяти, я пытался восстановить, хотя бы, даты: где и когда я был. Ведь все мои дневники пропали.
Мы продолжали трудиться по восстановлению ББК (Беломоро-Балтийского Канала). Только было обидно, что этот продукт титанического труда народа недолговечен. Во Франции я видел много каналов, все они были из бетона. А наш ББК был из деревянных клеток, заполненных камнями и, частью, из бетона. Срок службы дерева, камней и бетона, естественно, различен, поэтому срок функционирования такого канала ограничен сроком службы дерева.
