Когда я возвращаюсь из ванной, мамы уже нет. На столе, вытащенная из освобожденной сумки, лежит ее «гужбанская» подушечка. Это такой маленький стеганый тюфячок с брезентовым ремнем, похожий на самодельное седло. Его закрепляют на плечо и уже только на этот тюфяк наваливают груз. Темный, лоснящийся, будто резина, и твердости такой же, — не дай бог, чтобы на нем образовалась хоть маленькая морщинка или бугорок: за день работы плечо превратится в кровавое месиво. Или попадись под него лямка от сорочки — конец.
Пока я завтракаю, на кухню выходят Глафира и Муська. Муська по-прежнему каждую свободную минуту в нашей квартире, даже завтракает и ужинает здесь. Вот и сейчас, захлебываясь от восторга, она что-то рассказывает Глафире, хохочет заливисто, а я раздраженно думаю, что, может быть, и в самом деле ее кто-то подкармливает конфетами, — отчего же ей так весело?
Позавтракав наспех, прополоскав нутро кипяточком, я отправляюсь на улицу. Еще действительно совсем рано, в подворотнях прохладно, оттуда веет свежестью. Наугад я бреду вдоль Таврического сада, затем сворачиваю в переулок и оказываюсь возле рынка. Я не был здесь с «до войны». И не сразу узнал, так все изменилось. Довоенный рынок не был таким большим, горластым.
Еще далеко до рынка в переулках начинают попадаться группки людей. Постепенно их становится все больше и больше. На рынке и широко вокруг него колышется толпа. Над ней клубится табачный дым. Слышно гудение многих голосов. Играют баяны, кричат и переругиваются продавцы, поют слепые.
— Кому новые суконные шкары?[1] Налетай, подешевело! Ну, как отдать?
— Суфле, суфле! Кому суфле?
— Тетеньки и дяденьки, сестры и братья, папаши и мамаши, не проходите мимо! Благодарю! Спасибо, родные, спасибо!
Бестолковая людская карусель засасывает, подхватывает и несет.
Здесь продают все: обувь, продукты, мебель — все рядом. Кто-то тащит корыто, кто-то — гимнастерку, кто-то — на пергаментной бумаге лярд — подтаявший кусок сала. Меня толкают со всех сторон, наступают на ноги, дышат в лицо и затылок, мнут, давят. Зажатый между телами, я двигаюсь куда-то, полузадыхаясь, лезу и лезу в этой липкой толпе. Мне уже надоело и хочется на свободу, на воздух. Неожиданно меня дергают за рукав.
— Приветик, керя! Пролезай сюда! — зовет кто-то.
— Лепеха!
— Узнал?
— Ну, конечно, узнал!
До войны он учился в нашей школе. На переменках обычно пасся в туалете, покуривал из рукава.
— И я тебя сразу узнал. Как жив-здоров?
— Ничего.
— Ну идем сюда.
Лепеха широколиц и курнос. За это его и прозвали Лепехой. Ровно подстриженная черная челка, как тюбетейка, закрывает лоб до бровей.
— Чем здесь занимаешься? — спрашивает Лепеха. — Гуляешь, да? — Многозначительно, хитро подмигивает и улыбается. — Кончай врать! Я за тобой давно слежу, все видел! По карманам шмонаешь. Ловко загреб? Дай в долг три сотни, до завтра.
— Да ты что?.. Какие карманы?!
— Жалко для друга, да? А что, в самом деле нет? Хочешь подзаработать? Целую кучу. Вообще-то тебе можно доверять? — Он внимательно осматривает меня, и я, наверное, ему понравился. — Входи в пай! На равных! Сколько у тебя, покажи-ка! — Лепеха ухмыляется скептически. — Не верит, а еще хочет денег подзаработать!
— А я и не хочу.
— Не хочешь, да?
Так же ухмыляясь, он нежно обнимает меня, привлекает к себе и шепчет в ухо:
— У меня шило в кармане.
— Ну и что?
— А вот сейчас как пхну в брюхо. Понравится, нет? Давай деньги, да без шухера.
И чем-то острым через оттопыривающийся пиджак упирается мне в бок. Обняв меня, тянет в сторону. Я пытаюсь сопротивляться.
И тут я вижу маму. Она стоит неподалеку, держит перед собой развернутым зеленое платье. Какая-то сухощавая тетка разглядывает его, уголок подола комкает в кулаке.
— Мама! — зову я.
Она, вздрогнув, оглядывается, машинально прячет в сумку платье. В глазах у нее стыд и досада.
— Ты зачем здесь? — сурово спрашивает мама. Я не смотрю на нее, отворачиваюсь. Лепеха тем временем успевает нырнуть в толпу.
— Марш домой! — приказывает мама. И так строго, как никогда прежде.
Я нерешительно делаю шаг и останавливаюсь.
— Ну что? Ты слышишь?
Я не отвечаю. Стою потупясь и чувствую, как у меня краснеют и постепенно пухнут уши.
— Что ж ты? — не понимает меня мама. — Ну что еще?
— Не продавай, — прошу я.
— Что-о?
Руки ее медленно, обессиленно опадают.
— Не надо, — не глядя на нее, прошу я.
— Иди домой, — велит мама.
— Не продавай. Из-за меня все… Я знаю.
— Иди…
— Не уйду!
Тогда она подходит ко мне вплотную.
— А есть хочешь?.. — спрашивает она тихо. — И я хочу.
Она возвращается с рынка примерно через полчаса, приносит крупы и хлеба. Торопится, даже не успевает попить чаю, опаздывает на работу. Я провожаю ее до трамвайной остановки.
