Едва заметная участливая улыбка появилась на губах генерального директора, но он молчал, решив, видимо, высказать свое мнение позднее.
Прошло несколько минут, пока сгладилась неловкость от выступления Бендла, внесшего диссонанс в торжественное мероприятие. Потом стали выступать другие ораторы и предлагать тосты за здоровье уходящего на пенсию директора. Бендл их не слышал, в голове у него шумело, он ругал себя за то, что вовремя не остановился.
Нейтек, сидевший напротив, делал вид, что обижен, но все же жалеет Бендла. Он оживился, когда вновь взял слово генеральный директор и заговорил уже о новом, только что назначенном директоре, представляя его собравшимся сотрудникам.
Нейтек восторженно смотрел на выступавшего, стремясь показать, как искренне одобряет он каждое его слово.
И Бендлу невольно вспомнился недавний спор с Нейтеком — внезапная ссора, подобная грому, разразившемуся средь ясного неба: вдруг набежали тучи, хлынул дождь — и ты промок до нитки.
На одном из совещаний руководства Бендл несколько опрометчиво, но достаточно рационально предложил ликвидировать отдел Нейтека как лишний, изживший себя. Было бы лучше, сказал он, постепенно передать его функции разным отделам, чтобы сами референты в своих же интересах и более квалифицированно занимались подбором необходимой информации по регионам. Нейтек вскипел:
— Бендл с большим удовольствием все бы ликвидировал, лишь бы добиться своего… Я усматриваю в этом выпад с его стороны против меня как руководителя отдела!
Тогда в объединении как раз проводили частичную реорганизацию, но предложение Бендла, хотя и интересное, показалось слишком радикальным и не прошло. Каждый лишь кивал головой в знак согласия, но никому не хотелось встать на сторону Бендла более решительно. Возможно, пугались яростного сопротивления Нейтека, никто не хотел с ним связываться, он давно уже был известен как весьма опасный противник.
С тех пор прошло почти полгода, но только теперь Бендл понял, что именно тогда стала явной их вражда. Она росла постепенно, незаметно, и уже ничто не могло ее сгладить. Подумалось: раз Нейтек идет на повышение, теперь, возможно, будет наконец ликвидирован его совершенно ненужный отдел…
— Именно за эти качества руководящего работника, — говорил тем временем генеральный директор, — я могу с чистой совестью рекомендовать вам нового директора товарища Кокеша. Я желаю всем вам больших успехов в совместной работе, добрых, хороших отношений и взаимопонимания.
Раздались тосты, звон бокалов, а глаза всех присутствующих устремились на нового директора.
Он был довольно симпатичный, немного нескладный, а может, просто смущен, буйная Шевелюра и глаза слегка навыкате, прикрытые густыми черными бровями. Когда он встал, то неожиданно оказался сухопарым верзилой и возвышался, как мачта, над низким столом, слегка покачиваясь во время выступления и то и дело приглаживая седоватые волосы большими руками.
Он сказал несколько самых обычных в таких случаях слов: прежде всего он должен познакомиться с новым для него делом, с людьми и поэтому просит коллег на некоторое время набраться терпения, а он в свою, очередь позаботится о том, чтобы их совместная работа на благо социалистической отчизны шла успешно, и постарается стать достойным продолжателем своего предшественника.
Снова раздались аплодисменты, громче всех, конечно, хлопал Нейтек.
Бендл старался не смотреть в его сторону, к чему волноваться из-за какого-то Нейтека.
К горлу подступила дурнота, он обливался потом. Люди, сидевшие вокруг стола, вдруг побелели, словно на негативе, и сразу же потемнели, он увидел черные контуры их голов. Все закачалось у него перед глазами, на негативах проявились черно-белые пятна, наклонились и понеслись, все быстрее и быстрее по кругу, будто кто-то ловко крутил рулетку.
Казалось, движение захватывает его, уносит с собой. Он судорожно схватился за стол.
— Что с вами, Бендл? — услышал он голос соседа.
— Извините, — выдавил он с трудом.
Пот тек у него по лицу, все труднее и труднее было дышать. Сердце сильно билось, и казалось, вот-вот остановится. Против своей воли он начал медленно и как-то странно клониться вперед, едва не ударился лицом о стол и вдруг почувствовал, что уже не владеет собой, сползает на пол.
Кто-то вскрикнул, подбежал к нему, белые лица, как будто призраки, склонились над ним, о чем-то спрашивали, но он не слышал. Он погружался в удивительную пустоту и тишь. В последний проблеск сознания он успел увидеть, что нещадно палившее солнце уже скрылось, кабинет директора погрузился в полумрак, наступила ночь.
Бендл очнулся в секретариате, на диване для посетителей, ожидающих приема у директора. Он лежал вытянувшись, кто-то расстегнул ему воротничок, положил на сердце холодный компресс, снял с него ботинки. Он чувствовал себя совершенно беспомощным.
Издали, как во сне, доносились отзвуки приглушенных голосов, они то приближались, то удалялись, а рядом, в кабинете директора, наверно, чествование еще продолжалось, нет, скорее уже заканчивалось: были слышны шаги, хлопанье дверей, обрывки непонятных фраз.
