Решил посоветоваться с другом своим Иваном. Потихоньку встал, взял с подоконника восковую свечу, зажёг её и, загородив собой пламя от эконома, на клочке бумаги стал писать Ивану письмо.
Утром за обедней передал его, шепнув, что во время всенощной ждёт ответа, но увидеться с Иваном в этот день не удалось.
Сразу после обедни эконом отправил Федю и ещё трёх послушников на квартиру к становому приставу, у которого умерла мать. Федя и послушники должны были помогать причту при похоронах. Иван, узнав об этом, стал тоже проситься, но отец-эконом, злой на Ивана за то, что тот вчера плюнул ему на рясу, не отпустил его.
На похоронах в церкви было много народу. Подавая ризу священнику, Федя косился на жёлтое лицо покойницы. Пламя толстых, обвитых серебряной полоской, свечей бросало пятнами тени на лицо мёртвой. Пятна перебегали, двигались, и Феде казалось, что у покойницы шевелятся щёки, губы, дрожат ресницы. Стало страшно, но он не мог оторвать глаз. Вдруг он чуть не вскрикнул. Он почувствовал острую боль в руке.
— Во блажен-н-ном успении вечный покой подаждь, господи-и-и! — тянул во всю силу лёгких дьякон, устремив взгляд в купол и незаметно для присутствующих ущипнув Федю. Оказывается, Федя прозевал момент, когда дьякону надо было подать кадило.
Похороны тянулись долго. После литургии протоиерей говорил проповедь, наделяя покойницу такими качествами, что даже сам пристав слушал удивлённо, а приставша поминутно пожимала плечами.
После похорон состоялся поминальный обед в квартире станового. Федю и прислужников усадили за отдельный стол, на котором стояло несколько бутылок простой водки.
С обеда Федя вернулся пьяным и, не слушая ругани эконома, улёгся спать.
Только на другой день он получил ответ от Ивана.
Тот писал:
«Друг мой, Фёдор Михайлович!
В послушание поступить немудрено, но привыкать сначала трудно, а обживёшься, будет весело. Если, действительно, хочешь, поступить к нам, то сначала скажи казначею, он напишет архимандриту, а он велит тебе подать прошение на имя его высокопреосвященства. Вот труды все и хлопоты поступать в послушники. Фёдор Михайлович, прошу вас всепокорнейше, если можно, одолжить мне 3 коп. серебром на пиво, если есть у вас с собой, я вам возвращу в воскресенье. Будь уверен, что отдам в назначенный день».
Чем меньше оставалось до конца ссылки, тем тревожнее становилось на душе. Куда идти? Дядя, Василий Васильевич, конечно, любит его, но жить, как раньше, Федя не может. А как же? Он и сам хорошенько не знал.
Надо как-то иначе.
Федя подумал и написал отцу Леониду. Это был самый симпатичный из всех монахов.
«Ваше преподобие, отец Леонид!
Мне желательно быть послушником вашего монастыря. Читать я умею, отца и матери у меня нет, а после 23 марта я куда хочу, туда и поступлю на службу. Я ещё давно этого желаю. Я даже клялся богу, чтобы по окончании дела поступить в монастырь. Итак, всечестный отец, прошу, придайте мне благий совет, — вы уж давно здесь живёте. Напишите мне на этом же листочке…»
Отец Леонид на этом же листочке написал в тот же день, что надобно подать на имя настоятеля отца Алексея прощение.
Написав прошение, Федя пошёл с ним к отцу Леониду. Тихонько постучал в дверь его кельи. Получив разрешение, вошёл в просторную комнату с высоким потолком. От небелёных стен пахло сосной. Пол был чисто вымыт. На стенах — картины духовного содержания. Отец Леонид сидел за столом и писал.
Его лицо показалось Феде бледнее обычного. Он очень уважал отца Леонида, хотя мало разговаривал с ним. Отец Леонид был образованнее всех здешних монахов, много читал, в его келье лежали стопки книг. И характер у него был хороший: он никогда не кричал на послушников, не жаловался ни на кого настоятелю. Про отца Леонида никто, даже Иван, не говорил ни одного худого слова.
— Вот я принёс, — сказал Федя, подходя к столу и подавая прошение.
Отец Леонид молча взял из рук бумагу, прочитал её и задумался.
В келье наступила тишина. Со двора не доносилось ни одного звука.
Феде стало неловко. Он переступил с ноги на ногу и спросил робко:
— Я могу идти?
Отец Леонид как бы проснулся, провёл худыми пальцами по высокому лбу.
