Бабушка, наверное, понимала, потому что тут же выпустила Мишку из рук, и он помчался по улице — без шапки и с незастегнутым полушубком...
«Вот здесь... Здесь... Это было здесь... — остановился Мишка возле плетня, из-за которого вчера раздался злой шепот. — Это было здесь... Здесь... Здесь...» — как в беспамятстве приговаривал Мишка, пробираясь между сугробами к дому.
— Тебе чего надо? — услышал Мишка хмурое, неприветливое.
Поднял глаза, увидел стоящую на приступках женщину, по самые брови повязанную черным платком.
— Ну, чего молчишь? Говори, зачем пришел? Чего надо? Говори!
Мишка знал, что пришел он сюда по делу, по очень важному и большому делу. Только как сказать о нем, как начать этот страшный разговор?
Но женщина, наверное, сама поняла, зачем пришел к ней этот бледный, трясущийся мальчуган, на глазах которого стыли и не могли застыть слезы. Потому что сначала дрогнул платок на ее лице, а потом — губы, посеревшие, крепко сжатые, но все равно добрые, как у мамы.
— Горе ты мое! — всхлипнула женщина и притянула к себе Мишку. — Так старые тебе ничего и не сказали? Ты ничего знать не знаешь, ведать не ведаешь, сиротинка горемычная? Да разве такое скроешь? Не сегодня-завтра все равно узнаешь! Что в селе, что у нас, на выселках, только и говорят об этом... Трудно мне, жалко тебя, парнишка, а говорить придется... Не мне, так кому-то другому... Шила в мешке не утаишь... Послушай меня, сынок, а потом поплачь громко! Поголоси, как на кладбище... Легче станет... Отца твоего партизаны повесили... Фашистам он стал служить... Полицаем заделался... Партизаны и повесили его возле околицы... Там он висит уже два-три дня, две-три ночи... Фашисты не снимают его... Вроде какое-то следствие ведут...
«Так вот почему бабушка вчера зажгла лампадку перед иконой...» — устало подумал Мишка.
...Когда он вошел в лес, было так же темно. Или это Мишка так долго идет уже? От Ягодных выселок до Мишкиного села — далеко... Тогда, летом, Мишка на Порохе и то почти целый день добирался... А сейчас зима, снежные завалы на дороге, и, главное, Пороха нет... Сколько же часов он идет уже по лесу? Был бы день, глядишь, по солнышку узнал бы, дедушка научил его этой премудрости... Да ладно, сколько бы не было, лишь бы дойти до села... Из сил бы не выбиться и с волками не встретиться... Дедушка говорил, что в большие стаи волки сбились, шалят по деревням даже... Только какие же это шалости, если они то овцу прямо в катухе зарежут или корову возле дома? Ох, как устал он! Присесть бы, хоть на минуточку... Но присесть нельзя... Присядет — потом уже не встанет, сил не будет... Тогда не дойдет до родного села... А разве можно не дойти?.. Трудно очень идти, снег в валенки забивается... Спать хочется... Сядь, прислонись спиной к сосне — мигом заснешь! Но садиться нельзя, это Мишка хорошо знает... Так люди и замерзают... Сядешь, сразу тепло станет, как на печке, и все... Разомлеешь и больше не встанешь уже... А Мишке необходимо узнать все как есть. Поэтому он ночью, таясь, убежал с выселок... Даже дедушка, который сам говорит, что у него — куриный сон, и тот не услышал, когда Мишка выскользнул из избы... Сзади, вроде, лошадь заржала?.. С трудом переводя дыхание, Мишка остановился. Показалось... Откуда тут лошади возьмутся? Волки одни и шастают по лесу в такую пору... Нападут — отсижусь до утра на дереве, без тени страха, равнодушно, про себя рассуждал мальчик, словно речь шла не о нем самом, а о ком-то далеком и мало ему известном.
И вдруг совершенно отчетливо он услышал конский храп и звонкий на морозе мальчишеский голос, успокаивающий лошадь.
— Но, но, Серко, двигай, милый! Почуял, что ли, кого?
Первой мыслью было — броситься с дороги в лес, спрятаться за деревьями. Потом попробуй разберись, где ствол дерева, а где Мишка. Но ноги отказались слушаться. Сделав несколько шагов в сторону от засыпанной снегом дороги, Мишка повалился в сугроб и даже обрадовался этому: сам бы он никогда не лег на снег, а раз уж свалился, то теперь, хоть немножко, но полежит... Только бы не заснуть и уйти от погони, если она будет...
Когда, протирая глаза от снега, он снова, с большим трудом, поднялся на ноги, то прямо над собой увидел свесившегося с коня мальчишку, года на два, на три постарше его самого. Мишка сразу узнал его — это был сын назначенного фашистами старосты, часто прибегавший за дедушкой по приказу отца.
— Садись сзади! — бросил тот. — Меня отец с твоим дедом за тобой послали... Давай, давай, садись, поехали обратно, пока в сосульки не превратились... — протянул он Мишке руку.
Мишка никак не мог вспомнить имя старостиного сына и молча, умоляюще смотрел на своего преследователя. Мальчишка не выдержал, отвернулся, сунув за пазуху руку, которую только что протягивал беглецу.
— Садись, садись! — соскочив с лошади, заторопился старостин сын, подсаживая Мишку. — Смотри, тяжелый какой! Ровно мешок-шестерик жита!
— Полушубок у меня и валенки тяжелые... Снегу в них набилось... — пробормотал Мишка, уткнувшись лбом в теплый и влажный бок лошади.
