Она подходит ко мне, глаза ее полны слез, и мы молча целуемся. Я чувствую ее горячие слезы на своем лице. Мы целуемся три раза, и вот ее седая голова падает мне на грудь, раздается тихий протяжный стон… У меня нет слов, чтобы утешить мать. Чувствую, скажи я ей хоть что-нибудь — и сам разрыдаюсь. Только слышу, тихо шепчут ее губы:
— Петя, сынок, Петенька…
— Будет, — говорит дядя и бережно отводг. т мать. — Живой приехал.
Она смотрит на меня измученными серыми глазами. Я вижу, сколько она затрачивает сил, чтобы не закричать в голос. Знает, — мне и так тяжело. Она отходит к печке. Я здороваюсь со стариком Матвеем. Он крикливо спрашивает:
— Егорий где? Крест где?
— Посылкой пришлют, — притворно весело говорю я.
— Видать, громадный?
— Пудов на семь.
Здороваюсь с Еленой. Она испуганно смотрит на меня и не называет, как раньше, «зятек», а говорит «Петя». Я что-то говорю ей, здороваюсь с остальными.
— Ба–атюшки, а этих откуда столько набежало! — восклицает Елена и энергично выталкивает ребят за дверь.
Входит отец. Слышу знакомый его кашель. Кряхтя, медленно вытирает руку о штанину. Я жму его толстую ладонь. От отца густо пахнет нюхательным табаком.
— Приехал, сынок?
— Так точно, отец.
И никто не спрашивает о руке. Она у меня не в косынке, а просто висит, как плеть. Мне больно, ее тянет, будто держу гирю, но креплюсь.
Мать, отец и дядя о чем-то шепчутся. Я сижу со стариком Матвеем. Он курит трубку и без умолку болтает. Мне очень хочется курить, но как сделать при всех папироску? Брат Николай принес воды, мать принялась за самовар. Николай вышел поискать чурок. Выхожу и я в сени. Брат усердно разбивает топором старое колесо. Оглянувшись, подаю кисет.
— Сделай-ка себе и мне папироски.
Во дворе, где никого, кроме кур, нет, он делает две цыгарки. Я закуриваю и опять иду в избу.
Скоро закипел самовар, а на столе уже появилась говядина, курники с капустой, огурцы и даже тарелка и вилка. Догадываюсь, — кое-что принесла соседка Елена. Она все таинственно поглядывает на меня, то и дело косит глаза на мою руку. «Ну, — думаю, — ничего ты не увидишь, нареченная теща, забинтовано! Что там, — тебе неизвестно».
Хитровато ухмыляясь, входит отец, передает что-то матери, шепчет и, потирая руки, направляется к Матвею. Старик подмигивает отцу, оба тихо смеются. Догадываюсь: отец где-то достал самогона или бражки.
Белокурый братишка так и не отходит от меня. Трется головкой о колени, словно ласковый котенок.
— Кренделька хочешь?
— А то разь нет? — удивляется он такому вопросу.
Открываю корзинку, вынимаю связку кренделей. Глазенки у него разгорелись. Когда он видел крендели? Раз в год привозит отец с базара, когда рожь продаст на подати.
— А сахару? — спрашиваю братишку.
— Сахар у нас есть.
— Настоящий, белый, — говорю я.
Сахару у меня целый кулек, я накопил его в лазарете за четыре месяца.
— Мамка, возьми сахар и чай. Чай плиточный. Скоблить надо ножом.
К матери подходит Елена, шепчет:
— Какой заботливый!..
За стол уселись все, кто был. По рукам заходила чашка с самогоном. Мне подали в отдельной чашке. Я чокаюсь, но не пью.
— Ты что же? — удивляется мать.
— Он какой-то…
— Думаешь, горелый? Нет, это… как его зовут? — спросила мать.
— Перегон, — торжественно заявил Матвей. — Из самогона перегоняют.
Дядя пояснил:
— У в а с мастера. Вашу самогонку к нам в трактир привозят.
И начался разговор, кто первый открыл такое ремесло.
— Про войну расскажи, — попросил меня старик, — как ерманцев били.
— Мы с австрийцами.
— Хорошо дерутся?
— В плен все норовят.
— Что же так?
— Штык наш пугает их. У них штык, как нож, его надо еще надеть, а у нас все наготове. Сразу и стреляй и коли.
И я начал им рассказывать, как бились мы то с австрийцами, то с немцами. У моих слушателей от удивления глаза блестели.
— Ма–а-тушки, — вдруг испуганно протянула мать, — куды мне теперь деваться-то? Агафья идет.
Я быстро вышел из-за стола. Как мы забыли про нее, про эту старуху, вдову, лесную сторожиху. Ведь у них, у бездетных, я почти до десяти лет жил как приемыш. Она меня и в училище отвела, от нее первой я услышал сказки, которые она такая мастерица рассказывать. Нет, непростительно, что забыли ее позвать.
Мать все причитает:
— Ах, грех какой! И совсем–совсем из головы…
А старуха Агафья, теперь уже сгорбленная, подслеповатая, идет торопливо и строго, опираясь на клюку. Лицо у нее сердитое.
— Держись, Арина, — сказал Матвей. — Сковородником тебя вздует.
— И надо, надо меня, дуру, — согласилась мать.
Агафья вошла в сени, а я уже стоял посредине избы, готовясь отдать ей рапорт.
— Спрячься за голландку, — крикнула мать, — скажем, не приехал!
Мать сделала вид, что ничего не случилось, что просто сидят и пьют чай.
Я стою за голландкой. Тревожно и радостно бьется сердце. Я люблю эту строгую, но добрую старуху.
Дверь открывается широко, настежь. В избе все стихает. Только слышится частое тяжелое дыхание Агафьи. Ни с кем не здороваясь, ни к кому не обращаясь, она строго спрашивает:
— Где?
Молчание. Удивленный вопрос матери:
— Кого ты?
— Н–ну, Аришка, совсем в тебе совести нет. Куда спрятали?
