Отец опять несуразно выругался. Мать так и вскрикнула довольным голосом:
— Вон, дьявол, как научился лаяться-то! Ведь теперь от него житья не будет.
Я вышел на улицу. Совсем темно. Подвод уже не было. Село как бы вымерло. Огонь виден только в доме попа.
«Поджечь бы. Всех их там спалить».
Не раздеваясь, голодный, я лег в мазанке и. сразу уснул.
Утром никто меня не будил. Проснулся поздно, а стадо еще не выгнали. Не заболел ли наш старик? Пошел к нему. Что это? Возле его избы пять верховых. Из сеней соседей глядит народ. Я повернул обратно, но навстречу шел Ванька.
— У дяди Федора что-то случилось, — сказал он. — Надо узнать.
Тихонько мы направились вдоль изб.
— Куда это вы? — окликнул нас сосед дяди Федора, сапожник Яков.
— За хозяином.
— Не ходите, плохо будет, — шепнул он и поманил к себе.
Мы вошли за ним в избу.
— Арестован наш старик.
— За что?
— За потраву барских полей, за степь, за лес. Косорукий у них сидит и те стражники, которых избили возле леса. Гляди, вам тоже попадет. Вы били Косорукого?
— Били, — сознались мы.
— Ну, вот. И на года ваши не поглядят, арестуют.
— Как же теперь, ведь пора стадо выгонять.
— Коровы не подохнут. Вон, глядите, повели его.
Мы уткнулись в окна. Опустив голову, прошел к дороге наш старик. По бокам — два стражника. Сзади — конные.
— Это что же, его угонят совсем? — спросил Ванька.
— Угнать — не угонят, а всыпят… Может, судить будут. Есть хотите?
— Какая уж тут еда!
— Баба, картошка сварилась? — спросил Яков жену.
Та вынула чугунок. Во время завтрака пришел сосед Якова Игнатий.
— Учитель богу душу отдал.
— Умер? — крикнул я.
— Всю ночь, говорят, метался, кричал: «Бейте их, изничтожайте престол!» К утру и готов. Ну, он одинокий, по нему плакать некому.
— Как некому? — крикнул я сквозь слезы. — А ученики? Кто теперь учить будет?
— Родных, говорю, нет.
— Все село ему родное…
Стадо осталось дома. Весь день пробыл я у Павлушки.
Драгуны рыскали по селу. Они искали Харитона и Мишку. К вечеру отправили в уезд еще человек двадцать. Это были вернувшиеся с войны. За что их забрали — неизвестно. В селе верховых осталось не много. Часть их уехала в имение вместе с управляющим и Косоруким.
Через два дня вернулся Гагара с семейством. Сына его, Николая, земский назначил старостой.
А дяди Федора все нет и нет. Где наш старик? Мы пасем без него.
На пятый день после разгрома мы выгнали стадо поздно. Ночью лил дождь, и на полях лежал туман. Мы держали стадо в куче. В такой туман промышляют волки. Впереди — Ванька с верным Полканом, сзади — Данилка, а я — от озимых.
Опять дождь, как сквозь сито. Я думал о смерти учителя. Вспомнил, как приходил к нему сказать, что меня наняли в пастухи, как он, уставившись в окно, говорил об участи способных, но бедных учеников. Экзамен вспомнился. Неоконченное чтение «Деревни» Пушкина, восторг и испуг на лице учителя. А книги! Сколько он давал мне их! Басни ему свои читал… Однажды, прослушав, он сказал мне задумчиво и строго:
— Вырастешь, будь честным, правдивым. Не смущайся и совсем не бойся пострадать за правду. Правда — это, — он поднял палец, — солнце! Не трусь перед врагом, борись с подлостью, не льсти. Умереть за правду придется, — не дрогни.
И вот его уже нет. Нет нашего Андрея Александровича, нет седого, старого учителя!
— Все пропало теперь, все! — прошептал я, шагая межой.
Внезапно, почти за спиной, раздался тихий говор. Я вздрогнул и, сойдя с межи, оглянулся. В густом тумане — две тени. Они все ближе, яснее.
— Отсюда на Атмис, там на Студенец, и сядем па поезд, — проговорила одна тень.
— Не лучше ля скрозь пешком?
— Как раз налетишь!
— Может на разъезд? На Студенце тоже будут жандармы.
— На разъезд, верно, лучше.
Я стоял за коровой. Они меня не видели. Когда поровнялись, узнал их. Сердце от радости забилось.
— Дядя Харитон? — тихо окликнул я.
Они сразу остановились. Телеграфист Мишка полез в карман.
— Вы что, не узнали? Это я, я… Петька, — и пошел к ним.
— Ох, напугал как, парень! Туман — ничего не видно. Пасешь?
— Что ж, пасу. Скоро конец. А вы куда?
— Закудакал, пути не будет.
— Нет, дядя Харитон, далеко ли?
— А во–он, — указал он по направлению к горе Полати. — Туда идем.
— Что же, совсем?
— Зачем совсем? Не–ет. Мы уходим пока. Ты не говори в селе, что видел нас.
— Дядя Харитон, разь я дурак? Разь я не знаю? Стало быть, вас не нашли?
— Как видишь, нет!
Я теперь шел рядом с ними. За спинами у них — мешки. Вдруг сказал, не думая:
— Дядя Харитон, возьмите меня с собой.
— Ишь, а коров кто будет пасти?
— Ей–богу, возьмите. Я вам пригожусь.
— И так пригодишься, подрастешь побольше.
— Вы-то, вы вернетесь?
— Обязательно.
Помолчав, Харитон спросил:
— А стихи все пишешь или бросил?
— Как же их бросить! Они сами лезут.
— Ну, пиши, пиши, парень, не бросай! И такой ты стих закати, знаешь…
— Уж знаю. Теперь я, дядя Харитон, кое-что знаю. Только вы совсем-то не покидайте нас, — сказал я сквозь слезы.
— Нет, — твердо проговорил он, — нет, мы егце придем. А пока, Петя… — и он протянул мне руку.
— Пока, дядя Харнтон… Пока, дядя Миша. Вернетесь, тогда мы им…
— Тогда-то уж!.. — и, не договорив, Харитон сжал кулак, кому-то погрозил.
