— Тебе и Ваське по полтиннику. Рупь на день. Мне — семь гривен, отцу — рупь. Это дьякон-то жалеючи нас. Охотников много. А он по отцу жалеет. Ведь лысый-то наш дружит с ним, на клиросе, как теленок, мычит. И я дьяконице угождаю, белье стираю. Они вроде благодетели!
Я бросил работу, надел холщовую перчатку, сунул ломоть хлеба в карман и отправился с матерью к «благодетелям». На току у дьякона я этим летом еще ни разу не был.
У попа, у дьякона и у псаломщика тока рядом. Между ними огромные клади ржаных и овсяных снопов. Особенно много их у попа. У дьякона меньше, у псаломщика совсем мало. Клади попа высокие, как трехэтажные дома, ровно выложенные. Так и хочется оштукатурить их глиной.
Молотьба идет вовсю. У попа гудит конная молотилка, работают человек двадцать, у дьякона — в восемь цепов. Молотить в восемь цепов очень трудно Цепы бьют, словно пулемет.
Возле сарая дьякон осматривает веялку.
Ко мне подходит Дьяконова дочь, красивая белокурая Соня, пристально смотрит на меня, на мою руку и певучим голосом спрашивает:
— Больно было?
— Не совсем, — говорю.
— Скажите, как это получилось?
— Да очень просто: хвать, и нет руки. Ерунда. Соня, вы не волнуйтесь.
Сказав «подождите», Соня убежала. Скоро она вернулась, неся что-то в фартуке.
— Возьмите, в поле пригодится.
Ба, да тут штук десять яблок! И еще каких! Сахарная бель!
— Спасибо, Соня. Очень много.
— Братишке дайте.
— Всем братьям хватит.
Васька уже подвязал чересседельник, ждет меня ехать. Он не подходит к нам, стесняется Сони.
Мы с ней стоим за кладью. Нас не видит ни се отец, ни молотильщики.
— Спасибо, — еше раз говорю я, рассовывая яблоки по карманам.
Но она не уходит.
Вдруг вижу, она краснеет и, чуть отвернувшись, тихо говорит:
— А не забыли, как мы играли вместе?
Я тоже краснею.
— Да, помню, — срывающимся голосом говорю ей. — Мы с вами… играли, кажется… в жениха и невесту?.. По скольку лет тогда нам было?
— Вам… двенадцать, мне… одиннадцать.
— Вот, Соня, какие мы были глупые. Теперь вы совсем невеста.
— А вы жених.
— Конечно, по годам и я жених, только никчемный, — говорю я, не глядя на нее. — Ну, Соня, надо ехать. Я снопы взялся вам возить.
— Что к нам не зайдете? — спрашивает она.
— Зайду. Давно ученье кончили?
— Только что, этой весной.
— Работать где будете?
— Прошение подала. Учительницей в нашу школу.
— Это хорошо. Попрежнему увлекаетесь книгами?
— Хороших нет.
— У меня кой–какие есть. Зайду, принесу, — обещал я.
Васька окликнул меня. Сели на телегу, сытая лошадь сразу пошла рысью.
Участок поповской земли занимал огромный скат к оврагу. Это самая лучшая земля в поле. Она в общий передел не поступала, а когда отрезали мужикам отруба, ее совсем закрепили за духовенством и по краям поставили столбы с выжженными буквами Ц. 3. — церковная земля.
Возки снопов хватило на восемь дней. Значит, мы с Васькой заработали по четыре рубля. Все же на что-то я пригоден!
Как-то шел я переулком из амбара домой. Слышу, кто-то окликает меня. Голос знакомый, но откуда? Не из сада ли? Сад дьякона через два огорода. Изгородь его заросла вишней, диким виноградом, лопухами, крапивой.
— Соня! — кричу я, увидев ее лицо сквозь заросль.
— Идите сюда! — певуче говорит она. — Книжки захватите.
Я бегу обратно в амбар, наскоро беру из заветного сундучка несколько книг и… уже перемахнул через вал, там огородами, коноплей. Оглянулся — никого. И так ловко нырнул под старые, заросшие крапивой ворота, что даже не обжегся. Как тут хорошо в саду! Сколько еще яблок!
— Что принесли? — схватилась она за книги. — Фенимор Купер! А это? Короленко! Ага, и «Антон Кречет»!
Восторженно, словно девочка, запрыгала она с моими книгами. Стройная такая, чистенькая, румяная. А мне стыдно и боязно. Вдруг придет сюда ее отец или мать.
— Кушайте яблоки, — ввела она меня в небольшой сарайчик. В нем тихо, уютно, стоит убранная кроватка. Окошечко с разноцветными стеклами.
Мне очень хочется яблок, так бы и набросился, но ем медленно, будто яблоки мне не в диво и уже оскомину набили. А она, схватившись за Купера, даже забыла показать мне свои книги.
— Соня, я пойду.
— Чего вдруг? — подняла она на меня голубые испуганные глаза.
— Придет ваш папа, скажет: что это за солдат у моей дочери? Люди увидят, гадость какую-нибудь выдумают про вас.
— Какую гадость? Не понимаю, что вы говорите.
— Ну, поймите же: вы — девушка образованная, а я кто? Солдат, парень, мужик. Словом, я вам, как это сказать, — некстати.
— Э–э, ерунда. И вы поймите, что мне поговорить не с кем. Подруг у меня нет. Есть тут одна девка, да совсем неграмотная. Хочу ее грамоте обучить.
Вдруг погрозила пальцем и прищурилась.
— А что она мне про вас говорила…
— Что, что? — заранее покраснел я.
— Вот и не скажу. Ничего не скажу… Или после. Знаете что? У папы есть работа. Метрики переписывать. Копии снимать. Я ему посоветовала дать вам. Перепишете?
— Что ж, метрики, так метрики. Писать я могу. Живых там и мертвых. А сейчас идти надо… Нет, нет, Сопя, в другой раз приду, — обещаю ей, видя, как опечалилась она.
«Зачем я ей? — думаю, идя к себе в мазанку. — Скуки ради?»
