Пахло гнилью, пометом. В воде кишела всяческая нечисть. Как коровы пьют такую воду? Недаром многие страдают поносом. А брезгливые коровы, при всей своей жажде, едва дотронутся до воды, как уже начинают отфыркиваться.
— Не годится наш водопой, — сказал я Ваньке, вылезая весь в зелени и тине.
— Скоро и такого не будет, — ответил он.
Я вспомнил про хороший пруд возле имения. Там п воды много, и холодная она, вытекает из родников.
— Вот бы где поить наших коров!
— Может, пустят нас? — загадал Ванька.
— Как же, для пастухов, говорят, даже шалаш выстроили.
— Отобьем землю, вот и пруд будет наш, — решительно заявил Ванька.
Мы закурили. Ванька предложил сходить в овраг. Там когда-то видел он родник и развалины давнишней плотины.
Коровы все до единой лежали. Со стойла они не уйдут. Да и идти им некуда: степь — голым–гола, вдали серый, потрескавшийся пар.
Овраг — как гигантская борозда. В нем теперь совершенно сухо. На дне — камень и песок. Высоко над обрывом — огромное отверстие, промытое весенней водой. В нем свободно уместятся три человека. Ванька первый забрался в эту промоину и скрылся в ней. За ним — Данилка. Я пошел над протоком. Саженей за двадцать нашел сверху выходное отверстие. Этот подземный лабиринт походил на огромную нору невиданного зверя.
Выпачканные землей, вылезли наверх Ванька и Данилка. Лица у них испуганные.
— Чуть не задохлись, — сказал Данилка. — В одном месте — ни взад, ни вперед.
Побродив по оврагу, осмотрев размытую плотину, мы вернулись к стаду. Старика еще не было. Среди коров прыгали галки с раскрытыми от жары клювами.
Набрали сухого помета, заложили в печурку, зажгли. Пахучий дым шел вверх. Мы лежали молча. Глубоко в небе я заметил точку. Это парил коршун. Что он может высмотреть сейчас в степи?
Изредка то один из нас, то другой вставал и смотрел на барские поля.
— Нет, не прискачут стражники! — заключил Ванька. — Косорукий промолчит. Стыдно ему, чай, сказать: пастухи, мол, меня избили.
сложилось у меня. И слова, сначала вразброд, как коровы, затем стройно, как косцы в степи, уже шли сами:
Я заснул, так и не окончив эту не то басню, не то песню.
Проснулся я от удушливого дыма. Пришел старик, развел новый костер. Возле него лежала куча сырой картошки.
— Стражников нет? — спросил я и тут же вспомнил, что о стражниках ничего еще не вставил в свою песню.
— Видать, не будет. В поле-то вен сколько мужиков!
Вечером, подгоняя стадо к селу, мы увидели, как с горы соседнего общества, пыля, спускаются вереницы подвод.
— Ну, кончили, видать, спину на Климова гнуть, — сказал старик.
Приехали все выпивши, а некоторые совсем пьяные. Бабы загорелые и пыльные, не сняв нарукавников, пели песни — кто как горазд.
— Деньги с толстого получили? — остановил дядя Федор Орефия.
— Мелких, слышь, нет.
— О–о, мелких у него нет, а крупные в банке! Шиш с маслом вам! — крикнул старик.
