— Не соберу–ут! — поддержали Лазаря.
— Отлупцевали мы троих возле леса, — совсем рассердился Лазарь, — удрали, и спасибо не сказали. И опять отлупцуем, пущай только сунутся к нам. Нас вот в одном обществе, и то полтораста мужиков. А во всем селе сколько? Куда они с ружьишками!..
Вдруг выскочил суетливый Орефий. Напрягшись, он торопливо прокричал:
— Себе надо снопы возить! Я завтра себе буду возить. И вы — себе. Мужики, все себе возить!
Не дождавшись конца схода, я ушел.
Утром погнали к грани. Рядом — дорога на барское поле. То и дело оглядывался я, ожидая — тронутся мужики возить снопы или нет? Первой показалась подвода пегой лошади. Рысью гнал Василий Госпомил. Ехал он с сыном. Канат у них сзади распутался и пылил. Когда поровнялись, я спросил:
— Выезжают?
— А то нет, — сердито ответил его сынишка.
Вторая подвода, за ней — третья. Вот едут Денис, дед Сафрон с Устюшкой. Увидев меня, Устюшка поправила платок, перестала болтать ногами, положила руки на колени.
«Только бы причащать ее сейчас», — подумал я.
Поровнявшись со мной, она крикнула:
— А ты гляди, в обносы не пускай!
Я сложил вдвое плеть, погрозил ей. Она высунула язык и пробормотала, передразнивая:
— Бе–бе–бе…
Я показал ей дубинку. Она засмеялась. Стало смешно и мне. Уже не такая она противная. Еще проехало подвод десять, с ними и отец наш. Мы довели стадо до грани. Из имения выехал Косорукий. Дядя Федор хлопнул три раза. Он махал дубинкой, показывая, чтобы дальше коров не пускали.
«Боится», — подумал я.
Больше подвод не было. Видно, Лазаря все-таки послушались больше, чем Харитона. Мы с коровами пошли под уклон, к оврагу, ближе к стойлу. Скоро скрылись барские поля. Скрылось и село. И ничего мы не видели и не знали. Зато вечером узнали, что произошло в селе. Произошло то, о чем говорил Харитон. Когда управляющий узнал, что выехало только несколько подвод, он сдержал слово: он заявился в село со стражниками. Стражники разъехались по улицам, сгоняли мужиков с токов, махали плетьми, ругались. Никто им не перечил. Не поехали только те, кто был на дальних полях, да богатеи, которые землю исполу не брали. Своей хватало, купленной.
Еще узнали, что Лазарь арестован. Когда к нему подъехал стражник и потребовал, чтобы он запрягал, Лазарь обругал его. Стражник начал кричать, но Лазарь не сдавался. Стражник замахнулся плетью, Лазарь схватил вилы. К избе Лазаря уже собирался народ. Дело неизвестно чем могло кончиться, но подъехали еще двое, и один из них ударил Лазаря плетью. Тот изогнулся, бросил в стражника вилами, но вилы воткнулись в стену.
— Бей их! — крикнул Лазарь.
Народ двинулся ближе, но на крики прискакали еще три стражника, оттеснили Лазаря, прижали к стене, еще огрели плетью, затем связали ему руки и отвели в общественный амбар. Там его заперли, а десятского послали в другое село за урядником.
Стражник, верхом на лошади, караулил амбар.
После ужина мы с Ванькой отправились к амбару. Думали, что там толпа народу, глядь, никого. Только верховой возле. Огромный, пятистенный амбар стоял возле кладбища, на углу двух канав. Одна канава кладбищенская, другая когда-то огораживала небольшой барский лес, на месте которого теперь чахлые дубовые кусточки. В кустах стояли ребята с девками; у всех испуганные лица, говорили шепотом. Вон Авдо, ня, сын Лазаря. Он горячий и бесстрашный — в отца. Я помню, как возле мельницы он кричал, что сожжет имение.
С Авдоней мы дружили. Я подошел и тихо шепнул:
— На два слова.
Пошли вдоль канавы.
— Ты что надумал? — спросил я, зная, что он так дела не оставит.
— Вот, — вынул он дикарь из кармана. — Череп раскрою стражнику.
— Промахнешься, — сказал я.
— В бабки не промахивался.
— А тут как раз и мимо. Камень брось. Поймают, выпорют, а отцу еще больше влетит. Давай вот что: давай твоего отца выручать, чтобы убежал он. А куда ему бежать, я знаю. Есть такое местечко. Ни одна собака не найдет.
Авдоня бросил камень. Как заговорщики, мы пожали друг другу руки.
— А имение все равно спалю!
— Это мы вместе с тобой, — согласился уж и я.
— Как же со стражником? — спросил Авдоня.
— Придумаем. Лишь бы урядник скоро не приехал. Если утром приедет — отца и след простынет. Только никому ни о чем, слышишь? Даже матери. Лом есть?
— Найду.
— Захвати лом, каравай хлеба, больше ничего. А я поговорю с Гришуней. Приходи к тому кусту и положи туда все.
Он ушел. Я направился к ребятам и девкам. Ванька спрашивал, о чем мы говорили, но я ему не сказал. Он болтлив. Но как мне подойти к Гришуне? Сказать ему или нет? Если сказать, как бы он не испугался; промолчать — спросит: «Зачем же?» Придется сказать. Как его отозвать? Он не мне ровня. Еще засмеет. Э, будь, что будет!
— Грншуня, — смело подошел я к нему, — на два слова в сторонку.
— Зачем? — удивился он.
— Очень нужно.
Ребята с удивлением смотрели на меня.
— Скажи, зачем?
— При всех нельзя. Тебе одному.
Гришуня заинтересовался. Пожал плечами и отошел.
— Ты гармонь кому-нибудь дай и чтоб играли, — сказал я шепотом.
— А ну тебя…
— Ей–богу… такое шепну, ахнешь.
