Он прибежал, и мы с мешками протиснулись в амбар. Меня взяла оторопь. Такого огромного амбара и столько ржи я еще в жизни не видел. В амбаре много людей, но всем просторно. Только в дверях тесно. Быстро мы насыпали два мешка и еле доволокли до двери. Мишка сначала отнес один, потом второй. Он еще принес четыре мешка, и теперь мы втроем, задыхаясь, насыпали сухую, чуть пахнущую полынью, рожь.
Какой он, Мишка, сильный! Один донес мешок, а в нем меры четыре ржи.
На телеге у нас теперь пять мешков. Один пока порожний. Мишка схватил его и побежал в другой амбар. Скоро вернулся оттуда, бросил его и, тяжело дыша, проговорил:
— Пшено!
— Хватит, братка, давай домой, — испугался я.
Солнце совсем у края земли. Староста дал приказ трогаться. Уселись и мы на свою подводу. Телега на железном ходу, лошадь сильная, сбруя крепкая.
— Ничего нам за это не будет? — спросил я брата.
— Все равно. Время такое. Ждали милости от царя, а он, сволочь, и Думу разогнал.
— А ты как, будешь тут работать или уйдешь?
— В Иваново–Вознесенск трахну. Там знакомый у меня. На фабрику поступлю.
— Миша, возьми ты и меня отсюда! — взмолился я. — Что мне тут делать?
— Ладно, возьму, — согласился брат и чуть дернул вожжой. Лошадь легко взяла рысью. Впереди и сзади подводы. Не было ни шума, ни крика. Погоняли лошадей молча.
— А куда мы рожь ссыплем? — спросил я.
— В амбар.
— Нет, Миша, не надо в амбар. Будет обыск, найдут, засекут тогда либо отца, либо мамку. Давай доедем до большой дороги и свернем в сторону.
— Зачем? — удивился брат.
— Мы ее спрячем. Все теперь будут прятать. А я знаю такое местечко, днем с огнем не найдут.
— Будь по–твоему, — согласился он.
Из села слышался рев скота. Пригнали стадо.
Когда мы приехали в степь, было совсем темно. Остановились на берегу оврага, над обрывом. Нелегко таскать мешки. Того и гляди, сорвешься в овраг. Не только я, но и Мишка выбился из сил. На телеге осталось еще два мешка — один с рожью, другой с пшеном.
— Это увезем домой, — усталым голосом проговорил Мишка.
Он еще слазил в промыв, чиркнул спичку, осмотрел — не будут ли видны мешки днем. Нет, незаметно.
— Дождь тоже не подмочит. На камни уложил.
Дома гостей уже не было. Мать, увидев нас, так и затряслась. Ей кто-то успел сказать, что мы тоже насыпали рожь. Мишка попросил ключ от амбара. Мать замахала руками.
— Нет, нет, ну, ее, окаянщину!
— Поздно, мамка. И ничего не будет. Они у нас за податя выгребли, а мы назад взяли. Давай ключ. Не дашь, отвезу и продам.
— Много ли? — уже примирившись, спросила мать.
— Всего-то четыре пуда, — соврал Мишка.
Мать отдала ключ.
— Трусиха она, — сказал Мишка, высыпав рожь в сусек, а пшено — в кадку.
— Не знаю, в кого такая, — удивился я, сам дрожа от страха.
— Чего бояться? Не только хлеб, землю у помещиков отберем. Вот в городах рабочие свергнут фабрикантов, прогонят царя, а мы помещиков, и заживем тогда! Изберем себе рабочих и крестьян в правительство! Будем сами управлять, а не дворяне. Земского прогоним, станового пристава к черту, урядников тоже. Погляди, чего будет. Только держаться надо один за другого.
Еще что-то второпях говорил Мишка. Откуда он все знает? А знает он не меньше Харитона. Он с ним в большой дружбе.
— С лошадью как теперь? — вспомнил я.
— Найдем и ей место! — ответил Мишка. — Только ничего никому не говори.
Я не мог придумать, куда он денет лошадь.
— Иди домой, — сказал он. — Есть-то небось хочешь?
— Еще бы. А ты?
— Немного погодя и я приду.
Мы вышли из амбара и невольно застыли в недоумении. На огородах, на конопляниках — всюду огоньки. Народ копал ямы, прятал хлеб.
‘ — Гляди-ка! — вскрикнул Мишка, схватив меня за плечо.
Над имением полыхало зарево. Оно все увеличивалось. И народ теперь виден на огородах. Все смотрели на зарево, побросав работу.
— Амбары полыхают, — сказал Мишка.
Сел на телегу и дернул лошадь к гумнам. Я не спросил, куда он хочет ехать.
Дома встревоженно ждали нас. Мать, увидев меня одного, спросила:
— Где Мишка?
— Скоро будет.
— Глядите вы! — погрозилась мать.
— Нечего глядеть. Именье вон горит, — устало сказал я.
Кроме Захара и Фильки, никто не вышел на улицу.
…Утром, чуть свет, прибежала Мавра. Бледная, губы трясутся.
— Ку–умушка, — запела она, — слыхала аль нет? Агашка-то, дура, ведь повесилась!
Мы свободно пасем на барских лугах. Скот вволю ест свежую отаву, пьет в чистом, зеркальном пруду родниковую воду.
Имение — рукой подать. Там — никого.
Дни ясные, солнечные. Свежий ветер. Запахи земли, трав и жнивья. В синем небе, таком же глубоком, как и его отражение в пруду, плавают белые прядева паутин. Они тянутся, как хвосты игрушечных змеев. Иногда, колеблясь, опускаются на жнивье, па траву, на коровьи рога.
Время от времени раздаются голоса журавлей или гусей. Иногда косяки пролетают совсем низко.
Спокойно и хорошо в полях. Радостны и пожелтевшие листья в лесу, и яркопунцовые яблони в саду, и бордовый дуб, и березка с золотистым руном.
Коровы заметно прибавили молока. Только новая теперь у нас забота: коровы чаще начали телиться. Ходят стельные сзади стада, часто ложатся, мычат.
