В самом деле, все его усилия приходятся не по нутру институтской невинности: жена его не любит музыки, могущественной двигательницы сердец на все доброе. В институте она была из лучших певиц: теперь она пренебрегает музыкою, не умея ее никогда понимать. Произведения живописи и ваяния пробуждают в ней только то удовольствие, с которым смотрим на иллюстрированные загадки; поэтические произведения ей чисто не нравятся, она не понимает их, благодаря тесной рамке, в которую ум ее был вдвинут семейным и институтским воспитанием, которое во сто раз глупее семейного.
Глубоко рассчитанные беседы ее мужа не нравятся ей: она прерывает их своими ребячествами, многого не понимает и не интересуется истолкованием, — зевает, если предмет разговора касается чего-нибудь [серьезного и] требующего умственного напряжения.
Видя бесплодность своих усилий, молодой человек предается грусти и досаде. Его тревожит мысль: не глупа ли его жена? Сто раз в день разуверяется он в этом и снова впадает в сомнение. Вследствие этого, он жадно следит за ее поступками и часто употребляет принуждение, чтоб удостовериться в ее способностях и хотя насильно развить их. Он старается на время удалить ее от общества и ее семейства, чтоб без помехи предаться [женскому воспитанию] раз начатому труду. Но общество и семейство не оставляют его в покое. Герой мой давно прославлен чудаком, либералом и мучителем своей жены. Отдаление его от света приписано скупости, жестокости к жене, ревности. Мало-помалу все это передано бедной институтке, которая серьезно вообразила себя несчастною жертвою беззаконника и ревнивца.
Однако она все-таки любит мужа, — частое его присутствие дома не тяготит ее. Но муж ее не богат: обстоятельства доставили ему значительное место, требующее долгой работы и частых отсутствий. Эту перемену жизни ей тяжелее всего было перенести: чуждая всех интересов практической жизни, она не могла и не хотела понять, что муж ее должен трудиться, и причиною его отлучек предполагала охлаждение.
Между кругом избранных приятелей, посещавших дом моего героя, был один его школьный товарищ, офицер самого блестящего из полков и член весьма высокого общества. В этом лице будет показан человек души весьма подлой и ума весьма обыкновенного, но которого обстоятельства до того взлелеяли, что он сделался существом, которого никто и не думал считать пустым и вредным [человеком]. Жизнь его была цепью удач и блеска, — и постоянно ласкаемое самолюбие дало ему и энергию, и остроумие и ловкость — все, кроме души. Характер этот труден, но интересен, потому что влияние тщеславия на жизнь человека есть предмет неисчерпаемый.
В свете он имел великий успех, потому что умел ловко его морочить. Во времена бейронизма и разочарования он смотрел прямым Печориным, потом представлял из себя un roue des plus ebouriffants[1174], потом сделался человеком с мощною волею и энергическими наклонностями, а в настоящее время «Вечного жида» и «Найденыша» он был страшный социалист и друг всех несчастных. Так действовали почти все, но этот человек имел большую выгоду перед остальною светскою молодежью. Он сам читал и знал много молодых людей, которые учились и горячо следили за современными вопросами. От них-то узнавал он эссенцию тех чувств, которые доходили в неясных отражениях от светского общества. Оттого те роли, которые он разыгрывал, разыгрывались гораздо искуснее, тем более, что он, как часто случается с шарлатанами, шарлатанствовал с истинным увлечением.
Этот-то человек, введенный как друг в семейство героя моего, прельстился необыкновенною красотою его жены. Он только на словах любил женщин с высокою и твердою душою, на деле его сводила с ума грациозная невинность хорошенького ребенка. Он предпочел ее весьма светским героиням, и страсть его к бедной институтке походила на страсть Людовика Пятнадцатого к двенадцатилетним девочкам.
План его действий был прост и ясен. Передать жене удовольствия светской жизни, возбудить ее детское тщеславие, представить ей мужа ревнивым медведем, смешным чудаком и нелепым ученым. Представиться человеком, который уже не гоняется за женщинами, а единственно из участия к ней решившимся делить часы ее уединения. Мало-помалу тактика эта удалась ему до того, что бедная женщина получила к нему какое-то ослепленное влечение, а мужа своего начала бояться и почти ненавидеть. Не сознавая нисколько неприличия своих действий, она писала к этому молодому человеку записки, в которых приглашала его к себе, и вообще говорила неуважительно о своем муже. Записки эти хранились на всякий случай хитрым Ловеласом, как доказательство преступления, хотя еще дело не доходило до преступления.
В таком положении находятся дела при начале первого акта пиесы. Первая сцена заключается в разговоре жены моего героя с ее преследователем. В этой сцене обрисовываются их характеры и дается изложение идеи пиесы.
