А ведь и верно придумали: их цель – перестройка. Другой нет. Сейчас они все перестраиваются, перекрашиваются, новых лозунгов понаписали, новых слов полон рот. Неформашки! Все они в этом городе неформашки. Хорошее, кстати, слово. Точное…
За Ленина только обидно. Как же устал он десятилетиями тянуть гранитную руку ко всякого рода мертвым плакатным целям…
Допил кофе, пересек площадь, вошел в «Китеж». Там было прохладно и пустынно, лишь вялая от безделья дежурная охраняла намертво привинченную к дверям табличку: «Мест нет». Взял у нее ключ, поднялся к себе, разделся, подумал: принять душ или не стоит? Стоило, конечно, стоило постоять под холодным дождичком, смыть с себя за день услышанное, увиденное, переваренное. Да разве все это водой смоешь?.. Забрался в пухлую перину «Людовика», накрылся с головой простыней и заснул, как вырубился. Времени у него до одиннадцати, до назначенного на свалке часа, было – прорва. Да и то верно – стоило выспаться: кто ведал, что ночью произойдет.
А проснулся неожиданно, будто кто-то толкнул его, вырвал из пустоты. Сел в кровати, глянул на наручные электронные с подсветкой: без трех одиннадцать. Пора вставать. Неизвестно, как клиенты со свалки к нему проберутся, но сам он условие вроде бы выполнил: от слежки оторвался… Хотя кто знает: не гуляет ли по коридорам «Китежа» бдительный Попков с кистенем, с радиопередатчиком, с автоматом Калашникова и ключами от «Волги»?..
В полной темноте – шторы задернуты – нашарил рукой выключатель ночника, щелкнул им и… малость оторопел: у изножья кровати на белом пуфике сидел давешний знакомец в свитере и грязно-белых штанах, поглаживал бороду и молча, с интересом наблюдал за не совсем проснувшимся Умновым.
Впрочем, теперь уж Умнов совсем проснулся.
– Откуда вы взялись? – глуповато спросил он.
– С улицы, – серьезно ответил знакомец.
– А ко мне как?
– Через дверь. Вы ее не заперли, коллега.
– Коллега?
– Удивлены? А между тем – так.
– Из «Правды Краснокитежска»?
– В прошлом. Выпер меня Качуринер. С благословения Василь Денисыча. Нравом не подошел.
– Строптив? – усмехнулся Умнов.
Он обрел способность к иронии, а значит, к здравой оценке ситуации. Встал, начал одеваться.
– Не способен к гладкописи, – тоже усмехнулся бородач. – И еще слишком доверчив. С ходу поверил в светлые замыслы Отцов города, оказался ретив в аргументации и формулировках.
– Ладно, кончайте ерничать, – сказал Умнов, надевая куртку. – И так все понятно… Я готов. Мы куда-нибудь идем?
– Пошли… – бородач встал. – Свет потушите. И дверь заприте. Хотя у них, конечно, вторые ключи есть, но все же…
– Могут искать?
– Могут. Но, думаю, не станут. Они чересчур уверены в себе… – опять усмехнулся, добавил: – И в вас.
– Во мне – не очень.
– Повод?
– С Василь Денисычем по душам потолковали.
– А-а, это… Наслышан.
– От кого?
– Слухами земля полнится… Пустое. Думаете, он вам поверил?
– Почему нет? – Умнова задел пренебрежительный тон бородача.
– А потому нет, что он верит в стереотипы. А стереотип прост: вы сейчас хорохоритесь, обличаете всех и вся, а стоит только прикрикнуть, и… – не договорил. Шел по коридору, не таясь, не опасаясь, что кто-то увидит.
Умнову стало обидно. Что ж он, зря в начальственном кабинете исповедовался, слова искал – поточнее, побольнее?
А борода – как подслушал:
– Все не зря. Вы сами себе верите?
Непростой вопрос задал. Умнов поспешал за бородачом, думал, как ответить. Хотелось – честно.
Ответил все-таки:
– Верю.
– Это – главное…
Они прошли по привычно пустому вестибюлю. Входные двери были закрыты на деревянный засов. Бородач снял его, прислонил к стеклу: оно отозвалось легким звоном, особенно гулким в мертвой краснокитежской тишине.
– Осторожно, – бросил Умнов.
– Они нас не слышат, – ответил бородач.
И верно: дежурная за гостиничной стойкой даже головы не повернула, смотрела телевизор, где кто-то вполголоса сообщал вечерние новости, а швейцар – тот просто спал, свесив голову на грудь.
– Почему не слышат?
– Не хотят, – ничего больше бородач не объяснил, вышел на улицу, указал в темный лаз между темными зданиями. – Нам туда.
Он вел Умнова какими-то проходными дворами, где жизнь, похоже, прекратилась вместе с наступившими сумерками, где вольготно ощущали себя только невидные во мраке краснокитежские коты: мяукали, выли, нагло прыскали из-под ног. Бородач шел, уверенно ориентируясь в полной темноте – Отцы города явно боролись за экономию электроэнергии, – и вольное воображение Умнова легко сочинило себе осадное положение, окна, наглухо замаскированные плотными одеялами, противотанковые надолбы на черных улицах, тревожное ожидание атак и налетов. Впрочем, он был недалек от истины, не любящий фантастики Умнов: город и впрямь находился на осадном положении…
Минут через десять гонки по дворам они вышли к каким-то одноэтажным длинным зданиям, напоминающим железнодорожные склады. Бородач подвел Умнова к железной двери в торце одного из них, трижды негромко постучал.
– Кто? – глухо спросили из-за двери.
– Открывай, Ухов, – сказал бородач.
– Ты, что ли, Илья? Этот с тобой?
– Я. Со мной.
