– Помилуйте, Андрей Николаевич, вы же сами себе противоречите. Кто утверждал: нет никакого Краснокитежска? На карте не обозначен… Не обозначен, верно, карта не врет. Но ведь вы и другую карту видели – в кабинете Василь Денисыча. Не стало страшно, а?.. Вот что. Ноги в руки, садитесь в свой «Жигуленок», газуйте отсюда. У вас свое место есть. Надеюсь, поняли: нужное. Вот и работайте, как совесть подскажет. Только помните: нас много. И будет больше. И когда вы через год, через пять лет, через десять проедете по нашей трассе и никакого неозначенного Краснокитежска не увидите, тогда знайте: мы победили. А значит, и вы… – Илья взял Умнова под руку. – Все, Андрей Николаевич. Пора.
– Как пора? Куда? – разволновался Умнов. – Лариса, а ты как же?
За нее опять ответил Илья:
– У Ларисы тоже – свое дело…
Он потянул Умнова к выходу, молчаливый Ухов опять в стороне не остался: топал сзади, поддерживал столичного нежного гостя. И Лариса рядом была…
Прошли темный тамбур, выбрались на свежий воздух.
Прямо перед дверью стоял умновский родной «Жигуль», ровно и тихо фурычил, прогревался перед дорогой. На заднем сиденьи – заметил Умнов – аккуратно покоилась адидасовская сумка.
– А гостиница? А счет? – все еще сопротивлялся Умнов.
Сам не понимал: чему…
– Все в порядке, – уже нетерпеливо сказал Илья. – Торопитесь. Время уходит.
Садясь в машину, Умнов вдруг вспомнил.
– Там же кольцо! Я не выеду…
– Теперь, – Илья выделил слово, – выедете.
А Лариса наклонилась к окну и нежно-нежно поцеловала Умнова в щеку. Как погладила.
Шепнула:
– Прощай, Андрюша…
Умнов медленно захлопнул дверцу, медленно, словно сомневаясь, выжал сцепление, включил передачу, медленно тронулся. Порулил между мертвыми складами. В свете фар возник кто-то, указал рукой: сюда, мол, направо. Свернул направо и сразу выбрался на известную улицу. Вон гастроном. Вон универмаг. Вон кафе «Дружба». Значит – прямо… И рванул прямо, выгнал стрелку спидометра на деление «сто двадцать» – быстрей, быстрей! Ни о чем не думал, не вспоминал, не анализировал, одно подгоняло: время уходит! Так Илья сказал…
Пролетел мимо безглазых ночных усадеб, мимо плотного черного леса, взобрался на горку, еще прижал газ. Дорога впереди – дальняя!.. И вдруг что-то – что? – заставило его резко надавить на педаль тормоза. Колодки противно завизжали, заклинили колеса – машина встала. Умнов вышел на пустое шоссе и обернулся. В темноте чернел знакомый силуэт бетонной стелы с гордым именем города. Она была позади!
Илья не соврал: Умнов все-таки выехал из Краснокитежска!..
Умнов стоял и смотрел на темный, без единого огонька, город, лежащий внизу. И вдруг вязкую тишину рассек четкий, ритмичный рык. Он приближался, становился громче, нахальней, злей, и вот уж из-за поворота материализовался мотоцикл, осветил Умнова мощной фарой, лихо затормозил рядом. Партизанский капитан ГАИ, сто лет назад – не меньше! – встречавший Умнова у границы Краснокитежска, вежливо улыбался, блестя дорогими фиксами. А двигатель не глушил.
– Уезжаете, товарищ Умнов? – вкрадчиво спросил он. – Ну, с богом!.. – протянул свернутый в тугую трубку бумажный лист, перетянутый аптечной резинкой. – Василь Денисыч просил передать…
Умнов содрал резинку, раскрутил бумагу. В ярком свете мотоциклетной фары узнал знакомую карту, верней, не ее – черно-белую ксерокопию, снятую с цветного единственного оригинала.
– Василь Денисыч сказал: пригодится. Верно?
Умнов аккуратно свернул карту, сказал:
– Пригодится.
Капитан отдал честь, рявкнул газом, крикнул на прощанье:
– Что передать Василь Денисычу?
– Три слова, – крикнул в ответ Умнов: – Красные – это мы!
И он выступал под своим балдахином еще величавее, а камергеры шли за ним, поддерживая мантию, которой не было.
По вечерам Алексей Иванович разговаривал с чертом. Черт приходил к нему в кабинет в двадцать один час тридцать пять минут, выражаясь общедоступно – сразу после программы «Время», и минутку-другую ждал Алексея Ивановича, пока тот медленно, с передыхом, поднимался по исшарканной деревянной лестнице на второй этаж.
И как вы думаете, с чего они начинали? Ну, конечно, с погоды они начинали, конечно, с температуры по Цельсию, конечно, с атмосферного давления в каких-то там миллиметрах таинственного ртутного столба, будь он трижды проклят!
А что, простите, может всерьез волновать двух старых людей, а точнее, старых сапиенсов, поскольку черт – никакой, конечно, не человек, а всего лишь фантом, игра воображения, прихоть старческой фантазии? Но то, что черт – сапиенс, то есть разумное существо, философ и мыслитель – сие ни у кого не должно вызывать сомнений. Да разве стал бы бережливый Алексей Иванович тратить свое драгоценное время – коего немного ему осталось! – на беседу с каким-нибудь пустельгой и легкодумом? Не стал бы, нет, и закончим на этом.
