Ночные марши на сотни километров по южным степям... От пыли некуда деться — она забивает рот, глаза, складки одежды, а утром скрипит на зубах вместе с кашей, которую раздает из термосов старшина Хилько. Без света крадутся невидимые колонны — посредники с вертолетов контролируют передвижение. С рассветом колонны прятались по балкам и лесным полосам.
Однажды поломался вентилятор мотора. Полк ушел вперед. Дожидаясь ремонтников, ползущих где-то сзади, сержант Мурзахметов горячился, наскакивал на водителя Галушкина: «Ты куда смотрел? Почему полетела лопасть?» Водитель оправдывался, беспомощно разводя руками.
Устранив поломку, бросились догонять полк. Командир орудия торопился успеть к дневке и поэтому изменил маршрут. Обычно колонна стороной обходила населенные пункты. Но сейчас не было другого выхода, на пути — большое село, лежащее в широкой котловине, по дну которой петлял пересохший ручей. Водитель Галушкин сказал сержанту: «Надо долить воды в радиатор... А в ручье наберешь ее с песком и грязью».
Решили заправиться в селе. Над садами, спящими домами, под заборами и на улице застыл влажный утренний туман.
Посреди села обнаружили колодец для скота. Серега Бондарев кинулся к деревянной бадье, висевшей на длинном рычаге-журавле, и с силой толкнул ее вниз. Вода в колодце вкусная и холодная, аж ломит зубы. Все поскидали гимнастерки и плескались, смывая пот и грязь. Сержант Мурзахметов подгонял: «Быстрей, быстрей, нельзя задерживаться!»
Пока умывались, а водитель заправлял радиатор, из переулков и от ближних домов замелькали белые платки женщин, выгонявших скотину в стадо. Сначала несмело приблизились они к машине, молча наблюдали за солдатами. Коровы мычали, шебаршились овцы, звонко хлопал кнут пастуха.
Многие женщины утирали слезы. Старушка, державшая на привязи козу, вздохнула: «Солдатиков с оружием мы с войны не видали».
Разбежались женщины по домам и наносили солдатам снеди — яблок, помидоров, колбасы, яиц, белого круглого хлеба, ведро молока. Упрашивали и силком совали...
Отдалялся колодец, отдалялась безмолвная толпа женщин. Оставались они позади того пути, который еще предстояло одолеть орудийному расчету. Забелин прижимал пышный каравай хлеба, и его тепло проникало через гимнастерку. От печного запаха — сдобного, домашнего — сладко кружилась голова, и почему-то напрягается, каменеет тело, и сердце в готовности немедленно сделать что-то большое и важное.
Усердно ревел двигатель тягача. Пыль вихрилась за задним бортом и оседала на полу, на лицах молчаливых солдат.
А после маневров Забелин в каждое увольнение приходил на берег озера и искал Таню. Он нашел ее. Девушка черпала ладошками воду и брызгала на парня, загоравшего поблизости. Тот вскочил — кряжистый, налитой мускулами атлет, — подхватил гибкое тело девушки и побежал в озеро.
Ничто не всколыхнулось в душе у Забелина — ни зависть, ни ревность. Глядя на беззаботную девушку, он вспомнил об украденной книге и пожалел, что не удалось прочесть ее. Отец написал ему: «Я поспрашивал у знакомых, говорят — нету. А в магазине продавщица засмеялась: «Книжный бум, папаша!»
За эти несколько месяцев Забелин ощутил себя очень необходимой частицей целого, имя которого — армия.
А остальное... все остальное будет! Как выразился капитан Шестопалов, после маневров отправляя Забелина на гауптвахту за опоздание по тревоге: «Кубок жизни был бы сладок до приторности, если бы не попадало в него горьких слез!» Он отложил ручку и спросил: «Сам пойдешь, без сопровождающего?» «Сам», — Забелин взял записку об аресте.
Серега Бондарев поджидал в курилке около казармы. Он вскочил, деловито оправил гимнастерку:
— На сколько расщедрился комбат?
— Четверо суток строгого...
— Везет же людям! — удивился земляк. — Отдохнешь, мозгой пошевелишь... Ведь заворочались мозги-то?
— Шевелятся, — согласился Забелин.
— Ну-у, недаром я тебя в артполк заманил, — Серега Бондарев легонько хлопнул его по плечу: — Потопали на «губу», земеля...
Удивляешься, тетя Маша? Сегодня я сам себя не признаю; прожгло вот здесь, в груди, этакую дырищу, и оттуда так и хлещет, так и хлещет наружу — нате, люди добрые, глядите, что хоронил от вас Ромка Мальшаков! Невтерпеж стало, потому и течет, как из испорченного водопроводного крана, впору затыкать заглушкой. Да нельзя затыкаться, никак нельзя, ведь предела коснулся, сил больше нету. А выпил я всего малость — полстопки, много ты меня выпимши видела? Ни разу! С малолетства не приучен к водке и куреву, отец не баловался и мне заказал.
