— Зачем неправду говорить? Если бы не знали, то и не приехали бы! Сами строить будем, хлеб выращивать, все сами! Нам доверили дело, а с ним не справиться, если холодное сердце...
— Слышишь, дед, молодежь? — директор совхоза поддержал Димку. — В этом ее сила — в ясном сознании своей нужности, да и романтика не обсевок, без нее пресно жить, осточертеет и целина, и хлеб, и вообще...
— Эхма... Пустое! Мальцы не за этим приехали. Им денюжек давай! Чтоб утвердиться в жизни, чтоб гнездо свить и плодиться — для этого денюжка нужна. Закон природы! Побыли под родительским крылышком и — фьють! — туда, где корма побольше. Я, вот, старый хрен, а тож на эту самую, на целину, поспешил. Ну, землицу пахать — без меня обойдутся, тракторов, молодых парней полно, раскорежат ее, матушку, запросто, не устоит она супротив машин. Да ведь молодежь гульливая, размашистая! — пашет и строит, пашет и строит, а другого не замечает, совсем не видит, аки в пустыню пришли. А ведь не пустыня тут, ой как не пустыня! Да если голова на плечах, дела таки-ие можно развернуть!
— Вот как? — заинтересовался Глушаков. — Это какие-такие дела?
— Да всякие.... Я вот у тебя, Сергей Иванович, в штате не числюсь, зарплату не получаю, а живу ведь, живу, коплю денежку!
— Надеюсь, честным путем?
— Самым ни на есть законным! — старик возбужденно махал руками, дергался и елозил по лавке, обращаясь то к Димке Пирожкову, то к Лепилину. Но за его суетливостью чувствовалась неуверенность, будто он сам себя в чем-то хочет убедить, доказать: — Ударили мы по рукам в охотобществе, и я ловлю зверюшек всяких — сурков, сусликов, иной раз и барсучка выслежу. Доходное дельце! Шкурки сдаю, барсучье сальце с превеликой радостью в аптеке берут, целебное оно, от туберкулеза. Бегает по степи всякая живность, всем до нее — ноль внимания, а это ж рублики бегают! Трактора-то пашут, губят их, а я народное достояние народу же возвращаю. Ваш молодой дурак увидит сурка, припустится с железкой, прибьет, а чего делать с ним — не знает, чтоб в еду пустить — не приучен, брезглив, ему макароны и компоты подавай. Всякая же шкурочка, если с умом подойти, — рублики, рублики. Недавно два выводка волчат взял. Было так. Проверил я капканы, собрал добычу и иду, этак к вечеру, из степи. Глянь — мать честная! — волчица выводок ведет! Я к ней. Летом боязливые волки-то, любой царапины страшатся, хоть с голыми руками на него иди, — убежи-ит! — с поджатым хвостом. Вот и эта волчица перепугалась — мальцов в нору схоронила, а сама деру. Ну, такое дело упускать... Двое суток я ножом копал землицу. Фляжка воды с собой была, и сурков жарил — тем и питался. Докопался до волчат, посовал в мешок, домой наладился. Да планида снова подвернулась: усмотрел еще выводок. Воды нет, от сурчиного мяса — душу воротит, жарынь палит... Устоя-ял! Взял и этот выводок. Посчитай, сколько заработал? Тринадцать волчат... за-аработок! На тракторе за такую денежку нужно месяц землицу ковырять...
Молчали все, отворачивались, чтобы не видеть возбужденное сухонькое личико старика. А тот не прятал торжествующих глаз, теребил Лепилина за рукав и добивался ответа:
— Верно я размыслил про целину, а? Верно?
Володька, держась за ручку двери и собираясь выйти, коротко и зло обругал старика:
— Выжига ты мелочная, дед. Люди дело большое делают, а ты крохи с их стола подбираешь! Зачем тебе деньги? В могилу с собой не утащишь!
Он распахнул дверь — в домик ворвались вихри снега и ветра, пронесло их понизу. Снежинки, попав на горячее железо печки, скоротечно прошипели, растаяли и испарились.
Старик сгорбился, как от удара, стал маленьким, и в тусклом свете фонаря его едва видно на лавке — так, съежился серенький комочек, не шевелится, вроде плесени. Никто ничего не сказал, но всем было неловко, и установилась настороженная тишина. Только за стенами домика ярился буран — бил и бил тяжело со всех сторон. Дрожал фонарь под потолком, бросая суматошливые отблески по углам.
Заплакал старик, по-детски вытирая кулачками слезы, тихонько скулил, обиженно кривя рот:
— Ишь иде-ейный! Выпучил зенки за свою идею, а человека разобрать по косточкам, в душу докопаться — желания нету, вот ни столечко нету! — он показал на ногте, какое мизерное у Володьки желание, и продолжал: — Разве я худо творю? Ведь и так пропадет живность в степи, пропаде-ет! Распашут степь, куда ей деваться?.. Правда его — не заберу денюжки в могилу, ой не заберу, и не нужны они мне, совсем не нужны... Мы со старухой пенсию заработали — проживем до смертного часу... Для сынка копошусь, для Васеньки... Один он у нас... непланидный...
Старик, подперев ладонями скулы, рассказывал: долго носил он в себе неутешную боль, бодрился, скрывая ее, да вот настала минута, выплеснулась она — огромная, полностью поглотившая невзрачное его тело, но не согнулся он духом.
