Регулярно, через день, утром после подъема мускулистая фигура комбата в белой майке поджидала у выхода из казармы. Он встречал солдат неизменным призывом: «К еще непокоренным вершинам совершенства души и тела — бегом... а-арш!» Этих утренних трехкилометровых пробежек — не по асфальтовым дорожкам военного городка, а вокруг близкого озера — старослужащие ждали с вечера. Радостной гогочущей толпой они устремлялись за комбатом. Ближе к проходной подстраивались в две шеренги, молча преодолевали ворота, пересекали улицу — и внизу, под уклон, открывалось озеро, расположенное у подножия высокого лесистого холма. В такую рань город пуст и безмолвен, над ним обычно неистовствует еще холодное огромное рассветное солнце, а по воде движутся редкие клочки тумана. Белые лохмы закручиваются, завихряются вверх и тают. Таинственно молчалив лес на холме, подернутый белесой мгой. В свежий озерный воздух примешиваются запахи с ближних полей и садов — яблок, абрикосов, кукурузы, клевера, благодатной ухоженной земли и, конечно, акации. Если раньше Забелин терпел трехкилометровку как необходимость, то теперь, с первых же вылазок на озеро, он вдруг обнаружил, что короткая пятнадцатиминутная пробежка среди просыпающегося мира всякий раз словно окунала в чудесный поток, и он выходил из него чуточку обновленным.
Поначалу комбат всегда находился возле новичков. Он вроде бы и не бежал, а парил над землей — легко и свободно, успевая на ходу подбадривать отстающих и вести разговоры с остальными, особенно настойчиво обращая внимание всех на изменения — даже самые незначительные. «Посмотрите, у берега примята осока. Влюбленные причаливали на лодке? Или ребятня прошлась с бредешком? А вот знакомый колышек — ишь куда перебралась бабка Мария пасти свою козу...» Подобные замечания следовали на всем пути, и поневоле чудилось — лишь с виду берег пуст, он полон незримой жизни, которая не может остановиться, исчезнуть, она только на краткий ночной миг утихла, с рассветом закипит ее повседневное движение; а эти здоровые молодые парни, топающие солдатскими сапогами, — тоже непременная часть бытия, без которой сама жизнь пока существовать не может, ибо кто же, как не они, охранят и уберегут ее...
Здесь же, на пробежке, мимоходом ставились и разрешались многие вопросы, касающиеся уже службы. То комбат отпускал остроту по поводу медленной подготовки второго взвода к стрельбе, то доставалось разведчикам, на занятиях допустившим просчет в определении цели. В первый же раз комбат весело предупредил новобранцев: «Сегодня вечером в батарее представление. Главное действующее лицо — сержант Сулаквелидзе. Прошу никого не отлучаться, давненько у нас не было потехи!»
Вечером, в свободное время, потеха действительно состоялась. Старшина торжественно вынес из каптерки саперную лопатку и с ухмылкой вручил ее Сулаквелидзе. Пряча черные выпуклые глаза и пощипывая аккуратные усики, тот обреченно шмыгнул носом и направился в дальний угол городка. Батарейцы дружно валили следом. Заброшенный кусок земли оброс высоченной лебедой. Сулаквелидзе скинул гимнастерку и майку, вырубил лебеду, лопаткой отмерил метровый квадрат, поплевал на ладони. Комбат, командиры взводов, старшина — все были здесь.
Комбат сказал: Перед началом представления — слово комсоргу. Пусть он объяснит новеньким ситуацию.
Наводчик третьего орудия ефрейтор Корытков отчеканил, словно прочитал по бумажке:
— Комсомольское собрание батареи постановило — за всякое произнесенное нецензурное слово виновный роет яму объемом в куб и засыпает ее. К этому решению добровольно и на равных правах присоединились командиры и... — комсорг хитровато покосился на старшину. — И остальные! Выполняется постановление неукоснительно, где бы ни произошло нарушение. Вчера провинился сержант Сулаквелидзе, хотя отвел он душу на родном языке. Приступай, кацо!
Железо заскрежетало по кускам битого кирпича. Батарейцы расселись вокруг усердно орудовавшего лопаткой сержанта. Комбат, понаблюдав за работой, задумчиво промолвил:
— По хватке сразу виден земледелец — камни-то он выбирает и в сторону складывает...
У Сулаквелидзе от пота блестели спина, грудь, плечи. Он на мгновение выпрямился, и лицо его, уже не устыдненное, а лукавое и довольное:
— Товарищ капитан, я же — виноградарь! У нас, в Кахетии, землю копаешь — камней много, камни убираешь — лозу сажаешь. Виноград вырастет, вино сделаем, друзей зовем — вино пьем, песни поем, свадьбы играем! Приезжайте погостить в Кахетию, товарищ капитан, волшебным вином угощу!
— Спасибо за приглашение, подумаю. — Комбат обратился к комсоргу: — Промашку мы допустили. Нужно было уточнить — всякий мусор и камень в землю снова не зарывать, а убирать. Глядишь, на этом пустыре, кроме лебеды, выросло б что-нибудь путное. Эх, Сулаквелидзе, тебе надо бы первому провиниться!
— Товарищ капитан! — вскочил ефрейтор Корытков. — Вся батарея в сборе, давайте прямо здесь и уточним!
