Не знаю, о чем другие думали, а я в душе завидовал Константину Мелованову: он скоро будет встречаться с людьми, которые за каких-то двенадцать дней стали так близки мне! Я буду скучать по ним. Я тогда не мог допустить мысли, что больше уже с ними не встречусь.
Десятилетия прошли. Многое-многое отзвенело, скрылось в далеких туманах прошлого. Было оно? Не было?.. Хочешь — верь, а не хочешь — не верь! Но мысли об этих людях всегда со мной, память о них неизгладима. А ведь прожил-то я с ними общими заботами, радостями и печалями всего лишь д в е н а д ц а т ь д н е й.
Три года назад, превозмогая груз лет и нездоровье, я все же побывал в тех местах. Прискорбно было убедиться, что и там они многими уже позабыты. И если бы не было среди живых Надежды Буркиной, в ту далекую пору — Чикиной, то, может, в углу кладбища на их могилах в этот майский день я не увидел бы цветущей ромашки. Надежда Владимировна меня привела сюда. Я потянулся положить цветы, но она с хозяйственной мягкостью остановила:
— Минутку подержите. Я освежу могилы.
В нескольких шагах рос тополь. На нижней ветке висели грабли с железными зубьями. Она сняла их и легкими движениями стала ворошить суглинок. Он как-то сразу потемнел и посвежел, а ромашки помолодели и весело отозвались на легкое дуновение ветра. Когда она вешала грабли на прежнее место, на той же ветке я заметил поливалку — зеленое ведерко с широким носком в дырочках. Она с ней ходит к речке. По всем четырем могилам она разложила и мои цветы.
Я спросил:
— Забывают их?
— Старики еще вспоминают… А молодежь… нет.
С проселочной дороги донесся молодой голос:
— Надежда Владимировна! Мы нынче во второй смене! Спешим к тракторам! Татьянке скажите, чтоб книги, что взяла в библиотеке, везла бы к Желтому Логу!
Надежда Владимировна пошла на этот молодой крик, а я последовал за ней.
— Не к Красному Яру, а к Желтому Логу! Мы туда переехали! — кричал уже другой молодой голос. — Вы поняли?!
И только тогда, когда мы были у проселка, Надежда Владимировна ответила:
— Все поняла. Двое-то вы хоть с трудом, а разъяснили.
Шутка развеселила и ребят, и Надежду Владимировну.
— Теперь можем и дальше?..
И ребята готовы были оседлать свои велосипеды, но я остановил их:
— По скольку вам?
Заученно ответили:
— По восемнадцати.
— Кто из вас слышал о Димитрии Чикине, об Иване Буркине, о Катерине и Акиме Зубковых?
Я видел, что сильно их озадачил. И все же тот из них, у кого глаза были голубые, а чуб из-под кепки торчал особенно дерзко, подумав, сказал:
— Я слышал про Зубкова. Он умер, когда мне было два года. Я его не помню. Говорят старые, что с людьми был хороший.
Другой добавил:
— Говорят, на фермах у него был порядок.
Разговор исчерпан. Ребята уже помчались на своих новеньких велосипедах. А мы с Надеждой Владимировной любовались, как они спорили в горячем задоре, которому не было помех в пустой степи. Стремительно, обгоняя друг друга, они все сильнее пригибались, сливаясь со всем тем, что в их движении крутилось, искрилось, рвалось вперед. А позади едва приметные хвосты пыли горбились и оседали.
Я подумал: «Скорости этим ребятам не занимать. А не промелькнут ли они по жизни с такой же легкой скоростью? Сумеют ли сосредоточить внимание на поучительных сторонах жизни тех, кого уже не стало?»
Мы шли на аэродром. Я спросил Надежду Владимировну, когда она стала Буркиной…
— А я все ждала, что спросите. Пять лет Димитрий, как живой, стоял между нами. В Совете с Иваном Буркиным работали вместе. На всех дорогах вместе. То я его тень, то он моя. А сошлись — оба заревели. Он сказал тогда: «Надежда, слышишь — я не реву, как голодный волк». И я его спросила: «А я как реву?» Он сказал: «Очень красиво ты ревешь!» И поверьте, он тогда же про вас вспомнил: «Вот если бы Михаилу Захаровичу так повезло!»
После небольшого молчания она спросила:
— Повезло? — и улыбнулась. Ее губы, посеченные морщинами, как тонкой паутинкой, сохранили прежние красивые очертания.
— Не повезло, — сказал я без сожаления. — Не повезло в свое время, а теперь оно ни к чему.
На аэродроме она поблагодарила:
— Спасибо, что прилетели поклониться им. Вспомнили…
И тут я признался:
— Я написал повесть о них. Они не оставили ученых книг, не оставили таких картин, такой музыки, что будут жить века… Но они же, эти «малые огни», светили тут, в степных краях, и звали людей в большую дорогу. Тем, кто в тяжком раздумье останавливался около «малых огней», они отогревали душу и вселяли веру: если хочешь быть человеком, и дальше иди этой же дорогой. Поверьте, Надежда Владимировна, я вот все больше старею, а память о них не поддается времени. И все острее боль во мне — не хочу мириться, что уже завтра они будут забыты.
Мы как-то сразу почувствовали, что имеем право на долгий поцелуй.
Когда колеса самолета катились еще медленно, она бежала сбоку. На бегу сорвала косынку: голова ее была белая, будто плотно осыпана снегом.
До самого Ростова в моем сердце то и дело закипала горечь расставания. В самолете я был не один. Мучительных усилий стоило сидеть с сухими глазами.
