Сергей Иванович Поздняков встревожен одним: как бы скорее уйти подальше от фронта, обезопасить от вражеских бомб и снарядов скот молочнотоварной фермы колхоза. С ним, с заведующим фермой, тревогу разделяют доярки, пастухи. Они только что переправились по изрядно расшатанному деревянному мостку через неширокую, но глубокую речку.
— Все обошлось благополучно! Двигайте дальше! Кто устал — взбирайтесь на повозки!.. А я умоюсь в речке и догоню вас — вслед обозу весело прокричал Поздняков.
Доярка, что моложе и резвее других, подбежала к нему и передала мыло и полотенце:
— Умывайтесь как следует. Как в Черной речке утки умываются, — и побежала догонять обоз.
Поздняков только тогда спустился к берегу, когда убедился, что в движении скота, повозок и людей установилась спокойная согласованность, непринужденный порядок, которого так недоставало на самом мостке через речку.
«Ну что ж, теперь можно и по-утиному поплескаться», — подумал Поздняков и тут же стал сбрасывать с себя серую кепку, легкую поддевку, рубаху.
Вода в реке текла с задумчивой медлительностью и была незамутненной. В этом месте — речка глубокая, и неудивительно, что вода тут была холоднее, чем положено ей быть в погожие дни сентября. Она обжигала своим холодом усталое, но здоровое тело Позднякова. После долгой дороги, тревог, бессонных ночей ожоги воды вливали в его тело ни с чем не сравнимую освежающую силу.
От удовольствия Поздняков невольно выкрикивал:
— Ах!.. Фух!.. Ну и здорово!.. Что может быть лучше?!
И опять:
— Ах!.. Фух!.. Вот он где — рай! А вовсе не на небе!
Поздняков уже растирал суровым полотенцем покрасневшую грудь, шею, руки, когда из прибрежных кустарников вышел Тит Ефимович Огрызков. Шел к нему и улыбался:
— А я, Сергей Иванович, все ждал в кустах, когда ты перестанешь хлюпаться в воде. Терпения едва хватило, чтобы не помешать тебе…
Поздняков уже не вытирался, а суетливо спешил одеться. Суета сделала его неловким: не попадал в рукав, рубаху надел воротом на спину…
— А ты, видать, встрече со мной не особенно обрадовался? — запросто спросил Огрызков.
Надо было что-то ответить, а Сергей Иванович все еще не собрался с мыслью, не знал, о чем ему говорить с Огрызковым.
— Сергей, я ж все равно дождусь твоего слова — не уйду… Буду молчать и ждать…
Полдень был жарким, пуговицы можно было и не застегивать, но Поздняков все их застегнул — и на рубахе и на поддевке — и тогда уже хмуро спросил хуторянина, которого не видел добрый десяток лет:
— Опять у нас с тобой, Тит Ефимович, дороги легли в разные стороны?.. Я с товарищами двигаюсь на восток, а ты куда — на запад?
— На запад, — все так же незлобиво улыбаясь, кивнул Огрызков поседевшей на висках головой.
— И радуешься встрече с «ними»… с «ними»… Понял?
— Ты про фашистов?
— Про них.
— Ну вот ты и дурак. Не обижайся. Я радуюсь, что тебя встретил.
— Мы не так расставались, чтобы ты и в самом деле обрадовался встрече.
Огрызков перестал улыбаться, задумался:
— Я — Тит Огрызков, годы пробыл на высылке. Там крепко понял поговорку: «На чужбине обрадуешься и собаке с родного края».
— Значит, я и есть собака с родного края? Покорно благодарю! — И Сергей Иванович повернулся, чтобы уйти.
Огрызков забеспокоился:
— Постой, не уходи! Давай присядем вон на бугорок! Твоим издали будет видно, где ты… Я задержу тебя на какие-то минуты. Душа просит разговора…
Они сели на припаленный солнцем, но все еще зеленый пырей придорожного бугорка. И, прежде чем начать разговор, Тит Огрызков поведал своему хуторянину, что он уже на свободе, и показал ему свои документы.
Сергей, вчитываясь в них, изредка поглядывал на Огрызкова. Опасливая настороженность на его лице сменилась задумчивым недоверием, и он спросил:
— А зачем ты в кустах скрывался?..
— Ну так уж и скрывался, — усмехнулся Огрызков. — Не хотел мешать тебе вволю выкупаться… Я вот про что. Мне ведь около пятидесяти. По военному времени найдут и мне работу на обороне. Да я и сам готов к этому… Но душа горит поближе подойти к родным местам.
— В родных местах сейчас «они». Так ты что, к «ним»?
— Ты слушай меня, а не испытывай, — почерствев в голосе, ответил Огрызков. — Хочу хоть издали поглядеть на родные места. Поглядеть на них с левого берега Дона… Там и встретить земляков можно. С ними дружней работать на оборону. А теперь хочу расспросить тебя кое о ком. Догадываешься — о ком?
— Пока нет, — ответил Поздняков.
— Я про Анну, про дочку. Она писала мне про тебя и про себя.
— Чего ж она могла писать про меня?
Огрызков полез во внутренний карман стеганки, достал изрядно помятый конверт и прочитал из дочернего письма:
