— Как же, смиловались… Молодой, неразумный… Жалко!
— Довольно вам! Ему тоже досталось от Тита Ефимовича. Не позавидуешь!
Резко застучал мотор. Кузов машины жестко прошуршал по кустарнику, и все вдруг стихло. На месте остались старшина Иван Токин и Тит Огрызков. Далекие выстрелы и разрывы артиллерийских снарядов, умолкнув на какие-то часы, снова злобно заволновали воздушную синеву. Их гул, изламываясь в далеком лесу, долетал до старшины и до Огрызкова. Над кустарником кружилась уже знакомая им серая птаха. Теперь она кружилась беспокойнее. Короче и громче задавала свой единственный вопрос: «Чьи-и-вы? Чьи-и-вы?»
Старшина, подавив вздох, сказал:
— И птичка научилась понимать, что эти «бух-бух» не такая хорошая штука.
— Может, птичка стала беженкой?.. Могли же родное гнездо ее потревожить? — спросил Огрызков.
— А ведь похоже на это, Тит Ефимович. Она же и с утра, насколько помню, была в одиночестве и теперь без дружка… — И вдруг старшина прервал себя: — Когда там бьются, не могу стоять без дела. Берем лопаты и поднимемся вверх. Наведем порядок, чтобы стоки дождевой воды не смыли нашей запруды.
Наверху им немало пришлось потрудиться, но к вечеру они сделали все, чтобы из травянистой лощинки вода не попадала в овражек и не повредила проселок. А движение с колхозным скотом по проселку еще будет. Старшина знал, что отдельные колхозы задержались, не спешили уезжать на восток, подальше от своих родных мест. Люди этих колхозов жили одной надеждой: «Вот наши возьмут да турнут «их», а мы как с неба свалимся прямо на родные пепелища!»
Молодым, острым слухом старшина научился различать гром пушек разного калибра:
— Тит Ефимович, а их дальнобойные очень редко дают знать о себе. Обозов они не встревожат. А значит, и нам ночью тревог не переживать. Пошли, пошли к ночлегу. До него не меньше двух километров.
Они шли молча, шли спорым шагом. Вел знавший дорогу старшина. Огрызков строго держался интервала в два шага. О ночлеге от старшины он узнал только то, что это — шалаш бахчевника.
На колхозную бахчу заладили налетать фашистские самолеты. Колхозницы, после того как двух из них ранили осколками, перестали ухаживать за арбузами. Прошли сильные дожди. Обширная бахча подернулась сорняками. Некоторое время с ними упрямо боролся старый бахчевник. Рубил и рубил их. А осота, донника и лебеды становилось больше, как в злой сказке. Отупев от бессилия, старик назвал сорняки «проклятыми» и горько затосковал… И вот тогда, в те минуты к бахчевнику подошел старшина. Душевно посочувствовал старику и попросил его:
— Можно приютиться на ночевку в твоем шалаше? Ты же все равно решил уйти в хутор, домой?..
— Нашел о чем просить, — невесело усмехнулся старик и вручил старшине ключ от шалаша. — Будешь уходить, ключ опустишь в щель под этот камень… Вот и весь разговор.
Уже с полчаса старшина и Огрызков шли молча. Бахчу Огрызков угадал: справа она уходила под пологий откос. Была она обширной и почти сплошь поросла густыми, высокими сорняками. Угадать ее можно было по тем суглинистым пятнам, на которых сохранились усохшие арбузные плети и мелкие, отощавшие арбузики с застаревшей рубцеватой корой.
Шалаш стоял на кургане, спрятавшись за кустами, и Огрызков заметил его, лишь когда старшина, уже уткнувшись в дверь, сказал:
— Ну вот и пришли. Я тут наведу кое-какой порядок, а ты, Тит Ефимович, сходишь к роднику.
Старшина вынес из шалаша ведро и кружку:
— Наберешь полное. Нам же надо и сготовить, и пить. А вода в родничке такая… самого тоскливого заставит улыбнуться.
— А зачем кружка?
— А родничок этот и в самом деле — мал золотник… Без кружки тебе не набрать… Сам увидишь. Прямо от двери спускайся под уклон — и мимо не пройдешь.
Огрызков нашел родничок без труда. Почти у самого подножия кургана он выплескивался из земли с двумя слитными звуками: буль-дзинь, буль-дзинь… Эти «буль-дзинь», так враждовавшие с глухим, далеким громыханием, напомнили Огрызкову, что в его родном хуторе, захваченном фашистами, под меловым взгорьем есть такой же родничок, только, может быть, воды он дает в два раза больше.
Огрызков спохватился:
— Да что ж я не пробую воду? Вот и сравню, какая вкуснее!
Его нисколько не смутило, что у него нет сейчас возможности напиться воды из хуторского родничка: вкус той воды он хранил и во рту, и в сердце. Очередную наполненную кружку он поднес к губам и, не отрывая, долго пил.
— Ох как хороша водичка! И вкусом и легкостью она точь-в-точь похожа на ту, что теперь оказалась у захватчиков…
Подавив вздох, со смешанным чувством радости и грусти Огрызков продолжал наполнять ведро. И тут чей-то знакомый голос окликнул его:
— Вы со старшиной в шалаше обосновались? — Это спрашивал его Напалков, вылезший из кабины грузовика.
Грузовик стоял на дороге, что пересекала поляну, над которой был сбит самолет Альберта Тинке. В этом месте от родничка до дороги всего двадцать — тридцать шагов. На вопрос Напалкова Огрызков согласно кивнул головой. Ефрейтор, от чего-то отмахнувшись, подбежал к родничку и тихо сказал в укор самому себе:
